Готовый перевод When the Armored General Moved the Emperor / Когда генерал в доспехах изменил судьбу императора ⚔️ [Перерождение]: Глава 9. Поминовение предков на помосте Цифэн.

Город Цзинань, место, к которому неизменно стремились души и сердца всех уроженцев Чу.

В «Чжаньго цэ», в разделе «Чу цэ», сохранилось такое описание: «Когда Чу-ван отправлялся на охоту в Юньмэн, его сопровождала тысяча колесниц, запряженных четверками коней, а знамена заслоняли собой небо. Вспыхивающие в полях пожары походили на радужные облака, а рев носорогов и тигров гремел, словно раскаты грома».

Какое величие! Какое великолепие!

Всю дорогу Ди Цие слушал рассказы Цзян Яна об округе Цзин и землях Чу, полагая, что тот просто не жалеет хвалебных слов. Однако, когда он наконец прибыл в Цзинань, поднялся на крепостную стену и оглядел город с высоты, то убедился, что тот действительно процветает и поражает своим величием.

К востоку от Цзинаня простирались воды Юньмэн, а вокруг города извивалась река Чжицзян. Высокие башни и крепостные стены серо-зеленого цвета сверкали золотистыми отблесками в лучах восходящего солнца. Внутри города возвышались просторные террасы и многоярусные павильоны, беседки и крытые галереи причудливо чередовались друг с другом. С востока тянулась благовещая пурпурная дымка, облака и туман клубились среди построек. Казалось, это вовсе не город смертных, а небесный дворец среди звезд.

Если с городской стены взглянуть на восток, перед глазами открывалась бескрайняя гладь Юньмэн, сверкавшая тысячами бликов. За пределами лагеря речного флота стояли сотни судов, выстроившихся борт к борту, и несметное множество огромных кораблей. Это была непобедимая флотилия, которую Гу Ле создал сам.

За стенами Цзинаня народ выстроился по обеим сторонам дороги, приветствуя возвращающуюся армию громкими возгласами:

— Чу-ван! Чу-ван!

Стоило Ди Цие собственными глазами увидеть Цзинань, как он сразу понял: это уже не те места, где некогда охотились правители Чу эпохи Сражающихся царств^[1], и не просто земля, пожалованная во владение Чу-вану. Это был Цзинань, на котором Гу Ле, нынешний Чу-ван, оставил неизгладимый след.

От этого открытия у Ди Цие потеплело на душе.

Армия вернулась с великой победой, завоевав округ Шу. Разумеется, по такому случаю следовало возвести жертвенник, совершить обряд почитания предков и возвестить об успехе духу покойного Чу-вана.

В самом центре Цзинаня располагался дворец Чу-вана, о великолепии и изящной красоте которого не стоило и говорить. Но особенно примечательным было другое: прямо напротив дворца, симметрично ему, возвышался помост, к которому вела длинная лестница. Помост был возведен из древесины утуна^[2], вздымался едва ли не до самых облаков и носил название Цифэн.

В день возвращения армии, после полудня, когда солнце ярко сияло в безоблачном небе, даосский священнослужитель определил благоприятный час, и Гу Ле поднялся на помост для совершения обряда почитания предков.

Подобные древние ритуалы Ди Цие прежде встречал только в книгах. К тому же после неловкого случая с вином на пиру он все время старательно избегал Гу Ле, поэтому совершенно не знал, как будет проходить церемония. Теперь он с любопытством стоял среди военачальников и наблюдал за происходящим. Все они расположились по обеим сторонам длинной лестницы, ведущей на помост Цифэн.⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌‌​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

После гибели Чу-вана Гу Линьшэна песни народа Чу наполнились скорбью.

Наступил благоприятный час. Зазвучали шэны^[3] и флейты сяо^[4], к ним присоединились глуховатые голоса глиняных сюней^[5]. Скорбное пение людей Чу напоминало плач призраков в ночи. Под удары военных барабанов шаманы Чу в ритуальных масках нуо^[6] начали жертвенный танец. Их движения были исступленными, почти безумными, а сами они напоминали блуждающие души умерших.

Все происходящее походило на зрелище из подземного царства мертвых, хотя совершалось при ярком свете дня. Торжественная и жутковатая церемония производила необычайно сильное впечатление. У всех уроженцев Чу на глазах блестели горячие слезы. Даже Ди Цие, посторонний человек, невольно почувствовал, как его сердце начинает биться в такт барабанам, а душу охватывает непонятная скорбь.

Внезапно музыка оборвалась. Раздался один мощный удар барабана. Шаманы Чу пали ниц, а Гу Ле вышел из дворцовых ворот и направился к помосту Цифэн.

На нем было легкое черное ритуальное одеяние, в котором он казался еще выше и стройнее, чем в обычных одеждах вана. Длинные, черные как ночь волосы были высоко собраны в конский хвост. Его наряд повторял облачение прежнего Чу-вана во время обрядов почитания предков. Но имелось и одно отличие: верхнюю часть одеяния Гу Ле снял и повязал вокруг пояса, оставив торс обнаженным.

По мере его приближения люди Чу, стоявшие по обеим сторонам дороги, один за другим опускались на колени.

Лишь когда Гу Ле прошел мимо Ди Цие и ступил на длинную лестницу помоста Цифэн, тот наконец понял, почему Чу-ван не пожелал как следует одеться.

На его спине раскинул крылья феникс, грациозно танцующий посреди моря огня. Алый узор татуировки покрывал всю область лопатки Гу Ле. Краски были настолько яркими, что казалось, еще мгновение, и из них заструится свежая кровь.

Краснота была такой живой, такой пылающей, что невольно возникала иллюзия: перед ними не обычная татуировка, а нечто, появившееся на свет вместе с самим Гу Ле.

Люди Чу с благоговением смотрели на своего Чу-вана, на своего огненного феникса, своего Бога Резни. Их глаза пылали таким жаром, что казалось, Гу Ле целиком погружен в море огня, разожженное гордостью народа Чу и его кровной ненавистью.

Ди Цие не отрываясь смотрел, как Гу Ле поднимается по ступеням, шаг за шагом приближаясь к вершине помоста. Взгляды стоявших рядом людей Чу были полны безграничного обожания. Любому было ясно, насколько глубоко народ любит своего Чу-вана.

И все же Ди Цие никак не мог отделаться от ощущения, что они смотрят лишь на Чу-вана, а вовсе не на Гу Ле.

Эта одинокая фигура казалась ему до боли печальной.

Он наблюдал, как Гу Ле исполняет сложный древний ритуал. Вновь зазвучали шэны, флейты сяо и глиняные сюни. Гу Ле трижды поклонился покойному Чу-вану.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌‌​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Затем Ди Цие увидел, как на помост поднялся Лу И и поместил прах своих родителей в родовой храм Чу, исполнив их последнюю волю. Этот хитроумный полководец проявил такую искреннюю набожность, что, склоняясь перед поминальной табличкой Чу-вана, разбил себе лоб до крови.

Лу И был человеком, который умел быть прямолинейным, когда требовалась прямота, и гибким, когда обстоятельства требовали гибкости. Такой человек, разумеется, не мог быть по-настоящему простодушным и лишенным хитрости. Напротив, именно благодаря своему острому уму, сообразительности и способности безошибочно оценивать положение он прекрасно понимал, когда следует говорить открыто и прямо, а когда лучше держать язык за зубами.

Именно поэтому Лу И и был хитроумным полководцем.

Если рассуждать здраво, приверженность такого человека народу Чу вполне могла наполовину объясняться происхождением его предков, а наполовину оказаться просто красивыми словами.

Так можно было думать, пока собственными глазами не увидишь, как Лу И разбивает себе лоб в кровь перед поминальной табличкой Чу-вана.

Ди Цие опустил глаза и погрузился в размышления. Казалось, он что-то почувствовал и начал понимать, но до конца разобраться в своих мыслях пока не мог.

Однако прежде чем Ди Цие успел привести мысли в порядок, внезапно раздались голоса служителей, передававших приказ один другому:

— Призвать Ди Цие!

Люди Чу совершали обряд почитания предков. Зачем же понадобилось вызывать его?

Он огляделся по сторонам и увидел, что Цзян Ян изо всех сил подает ему знаки глазами. Тогда Ди Цие, следуя правилам церемониального этикета, которым Цзян Ян обучил его еще в Шу, неспешно вышел из строя. Он поклонился в сторону Гу Ле, стоявшего на высоком помосте, после чего направился к правой стороне лестницы и ступень за ступенью начал подниматься наверх.

Гу Ле взошел на помост для почитания предков с двумя целями. Во-первых, он хотел возвестить покойному Чу-вану о завоевании округа Шу. Во-вторых, намеревался пожаловать Лу И и Ди Цие звания полководцев.

В прошлой жизни Гу Ле поступил точно так же. В конце концов, Ди Цие обладал достаточными способностями, чтобы завоевать доверие и преданность солдат, поэтому Гу Ле не видел смысла что-либо менять. Он просто решил повторить прежний порядок действий, лишь многократно сократив и упростив церемонию назначения, чтобы по возможности не навлечь на Ди Цие лишних пересудов.

В армии Чу полководцам не присваивали никаких вычурных почетных титулов. Гу Ле не любил подобных церемоний, поэтому всех назначал просто великими полководцами.

Кто из них способен командовать каким числом солдат и вести какие именно сражения, Гу Ле прекрасно знал. У него на этот счет имелись собственные точные расчеты. А уж как кого называть, значения не имело. Даже пять основных армий Чу он без затей пронумеровал: Первая армия, Вторая армия и так далее. Посторонние вообще не могли разобраться, какая из них представляет собой речной флот, а какая предназначена для сухопутных сражений.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌‌​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Лу И перешел на сторону Чу вместе со своими войсками и уже успел перестроить их по принятому в армии Чу образцу. Поэтому пожалование ему звания великого полководца, по сути, было лишь официальным признанием положения, которое он и без того занимал.

С назначением Ди Цие дело обстояло несколько сложнее. Нужно было выделить отборных воинов, подобрать для него левого и правого дуду, а также полностью укомплектовать отряды тигровой, леопардовой и волчьей конницы. Все это потребовало от Гу Ле немало усилий. К тому же в последнее время этот паршивец еще и избегал встреч с ним. Поэтому Гу Ле по доброте душевной решил устроить Ди Цие досрочное воссоединение с несколькими самыми несговорчивыми сорвиголовами, которым тот больше всего доверял в прошлой жизни.

Перед Гу Ле стояли два недавно принятых на службу великих полководца. Он посмотрел вниз, с помоста Цифэн, туда где собрались сановники и простой народ Великой Чу, затем перевел взгляд на восток. На водах Юньмэн боевые корабли выстроились плотными рядами, один за другим.

Еще два года, и он станет владыкой всей Поднебесной, основателем новой династии Чу и провозгласит себя императором.

Даосский священнослужитель читал жертвенное обращение к Небу и Земле, от начала до конца проникнутое ненавистью народа Чу к своим врагам. Слушая его, Гу Ле опустил взгляд на макушку Ди Цие, стоявшего перед ним на одном колене, и погрузился в размышления о самом себе. Он чувствовал и радость, и печаль, но оба эти чувства словно скользили по поверхности. В глубине души он не испытывал ни особенной скорби и негодования, ни бурного ликования.

В одном из углов помоста Цифэн стояла на коленях группа людей. Между прочим, все они приходились Гу Ле родственниками.

Со времен Сражающихся царств и до правления династии Янь народ Чу ни на один день не покидал Цзинань. Так продолжалось до тех пор, пока император Янь не обвинил Чу-вана в мятеже и не приказал истребить девять родственных ветвей его рода.

Несправедливое обвинение Чу-вана вызвало возмущение по всей Поднебесной. Дошло до того, что один ученый, когда в местной управе зачитывали перечень преступлений Чу-вана, в гневе бросился головой на колонну и разбился насмерть, пытаясь таким образом заявить о невиновности Чу-вана.

Император Янь пришел в ярость и приказал гражданским чиновникам за одну ночь состряпать девять обвинительных сочинений, объединенных под названием «Девять преступлений». Их обнародовали по всей Поднебесной, надеясь заставить умолкнуть бесконечные пересуды и возмущенные голоса народа.

Император Янь обнародовал «Девять преступлений», истребил девять родственных ветвей Гу Линьшэна, а потом, терзаемый нечистой совестью, испугался, что души несправедливо казненных вернутся отомстить. Он обратился за советом к почтенному буддийскому наставнику, желая навсегда прервать предначертанную судьбу рода Гу из Чу.

Наставник предложил следующее: император должен расселить половину народа Чу по разным концам Поднебесной, а затем найти какой-нибудь другой род с фамилией Гу, совершенно не связанный с землями Цзин и Чу, и переселить его в округ Цзин. Пройдут годы, и кто тогда вспомнит, что одни Гу вовсе не те же самые Гу?

Так удача улыбнулась роду Гу из округа Чжун. Это был самый обыкновенный, ничем не примечательный род, не обладавший ни богатством, ни выдающимися талантами. Единственное, чем могла похвастаться вся семья, так это брачными связями с боковой ветвью рода Лю, одного из четырех великих аристократических кланов. Кто бы мог подумать, что однажды титул Чу-вана буквально свалится им с неба! Вместе с ними до небес вознеслись даже куры и собаки.

Род прежнего Чу-вана остался без наследников, и Гу из округа Чжун заняли чужое гнездо. Округ Цзин издревле принадлежал Чу, но сам народ Чу оказался рассеян по всем сторонам света. С тех пор люди Чу пели лишь скорбные песни. В них звучала жажда кровной мести за Чу-вана и тоска по родным землям Юньмэн.

Прошло несколько лет. Хотя Гу из округа Чжун по-прежнему номинально оставались правителями земель Цзин и Чу, на деле их уже давно полностью подчинил своему влиянию породнившийся с ними клан Лю.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌‌​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Так продолжалось до тех пор, пока по всей Поднебесной не поднялись герои, выступившие против Янь. Гу Ле возглавил восстание армии Чу, выступил с границы округов Синь и Цзин, с боями прорвался через Цзинмэнь и повел народ Чу обратно к водам Юньмэн.

В тот день, когда армия Чу подошла к стенам Цзинаня, ее солдатам не пришлось даже вступать в бой. Городские ворота сами распахнулись настежь.

Перед воротами Цзинаня установили поминальную табличку Чу-вана. Весь род Гу из округа Чжун опустился перед ней на колени. Под предводительством старейшины семейства они рыдали так, что не могли вымолвить ни слова, осыпали проклятиями неправедного императора Янь и оплакивали верного и отважного Чу-вана. Затем Гу из округа Чжун поклялись передать Гу Ле все богатства и войска округа Цзин, умоляя его принять их род в родословную книгу Гу из Чу.

Гу Ле согласился. Он повелел возвести помост Цифэн, восстановить родовую линию и дополнить родословную.

В историю это событие вошло под названием «Признание родства в Цзинане».

Так Гу Ле, признав этих удобных родственников из округа Чжун, одним махом получил в свое распоряжение все богатства и силы, которые клан Лю с таким трудом накапливал в округе Цзин на протяжении десяти лет.

В тот момент, в прошлой жизни, эта сделка казалась вполне выгодной.

Взгляд Гу Ле потемнел. Следуя возглашениям распорядителя церемонии, он передал Ди Цие половину хуфу^[7]. Их взгляды встретились, уголки губ Гу Ле едва заметно приподнялись, но он тут же невозмутимо сжал губы, скрывая улыбку.

*

Едва прибыв в Цзинань, Ди Цие из простолюдина деревенской глуши превратился в великого полководца. Получив назначение на помосте Цифэн, он стал настоящим героем пира, устроенного во дворце Чу-вана для государя и его подданных.

Гу Ле во время обряда почитания предков выпил на высоком помосте три чаши крепкого вина. Теперь у него совершенно не было сил и желания следить за Ди Цие, поэтому, недолго посидев на пиру, он раньше других удалился в свои покои.

Даос Янь Фагу сидел на ступенях перед входом в опочивальню и грыз арахис.

Белоснежный даосский фучэнь^[8] был небрежно брошен на землю. На самом Янь Фагу красовалось новое серое даосское одеяние, в которое он переоделся сегодня специально для определения благоприятного часа церемонии почитания предков. Однако даже столь пристойное одеяние умудрялось выглядеть на нем так, будто перед тобой не почтенный даос, а мошенник, выманивающий деньги гаданием. Издали Гу Ле показалось, что этот его любимый военачальник удивительно похож на серую крысу. Поистине редкостный талант!

Увидев возвращающегося чжугуна, Янь Фагу с совершенно невозмутимым видом стряхнул с одежды желтую скорлупу и красную шелуху арахиса, поднял с земли фучэнь и, приняв чинный и исполненный достоинства вид, согнулся в церемонном поклоне:⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌‌​​‌​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Приветствую чжугуна.

[1] Эпоха Сражающихся царств (战国时代) — период китайской истории (V–III вв. до н. э.), когда несколько крупных царств вели непрерывную борьбу за власть над Поднебесной. Одним из наиболее могущественных было царство Чу, занимавшее обширные земли на юге Китая. Эпоха завершилась в 221 году до н. э., когда царство Цинь объединило Китай под властью первого императора Цинь Шихуана.

[2] Утун (梧桐) — дерево, известное как китайская фирмиана, или китайское зонтичное дерево. В китайской мифологии считается, что благородный феникс выбирает для отдыха только ветви утуна. Поэтому дерево символизирует благородство, добродетель и благоприятные предзнаменования. Не случайно помост Цифэн, название которого означает «Место отдыха феникса», построен именно из древесины утуна: это подчеркивает священную связь рода Гу с огненным фениксом, символом Великой Чу.

[3] Шэн (笙) — древний китайский духовой инструмент, состоящий из нескольких бамбуковых трубочек с язычками, закрепленных в общей воздушной камере. В отличие от обычной флейты, шэн способен издавать несколько звуков одновременно, создавая богатое, торжественное звучание. Издавна использовался в придворной и ритуальной музыке.

[4] Сяо (箫) — традиционная китайская продольная бамбуковая флейта, в которую дуют через отверстие на верхнем конце. Отличается мягким, глубоким и немного печальным звучанием. Часто ассоциируется с тишиной, созерцанием и меланхолией, поэтому особенно выразительно звучит в музыке траурных и поминальных церемоний.

[5] Сюнь (埙) — древний китайский духовой инструмент, обычно изготовленный из обожженной глины. Имеет округлую, слегка яйцеобразную форму и несколько отверстий для извлечения звуков. Отличается низким, глуховатым и протяжным звучанием, напоминающим человеческий плач. Сюнь использовался в традиционной и ритуальной музыке, а его печальный, словно доносящийся из глубины веков голос особенно хорошо передает атмосферу скорби и поминовения предков.

[6] Нуо (傩) — древний китайский обряд изгнания злых духов, болезней и несчастий, сопровождавшийся танцами, пением и ударами барабанов. Участники надевали особые ритуальные маски, изображавшие божеств, духов и мифических существ. Считалось, что во время танца человек в маске воплощает изображаемого духа и получает его силу. В древнем Чу подобные обряды были тесно связаны с шаманскими верованиями, почитанием предков и представлениями о потустороннем мире.

[7] Хуфу (虎符) — древнекитайский знак воинских полномочий, обычно изготовленный из бронзы в форме тигра и разделенный на две точно совпадающие половины. Одну хранил правитель, другую вручали военачальнику. При передаче приказа о мобилизации войск половины соединяли, чтобы подтвердить его подлинность. Вручение хуфу означало наделение полководца правом командовать войсками от имени правителя.

[8] Фучэнь (拂尘) — традиционная китайская метелка с длинными мягкими волокнами, обычно из конского волоса, закрепленными на рукояти. Изначально использовалась для смахивания пыли и отгона насекомых, но со временем стала одним из узнаваемых атрибутов даосских священнослужителей. В даосской традиции фучэнь символизирует очищение от мирской суеты, духовную чистоту и отрешенность от земных забот.

http://bllate.org/book/25938/3291920