В комнате царила мертвая тишина, зловещая и сырая.
Позади Гу Чэньланя стоял ожидающий приговора Фу Хуайцзин.
Нельзя было отрицать, что он был сущим безумцем. Даже зная, как сильно Гу Чэньлань противится и отвращается от того, что за ним следят, Фу Хуайцзин всё равно жаждал ежесекундно знать, чем тот занят, и желал, чтобы Гу Чэньлань осознавал: он принадлежит ему и только ему. Эта крайняя одержимость заставляла его идти на любые меры, лишь бы привязать Гу Чэньланя к своему боку.
Люди часто говорят, что, если любишь человека, нужно дать ему свободу, но он никогда не мог постичь эти слова. Что, если любить человека — значит запереть его в подвале и просовывать еду через крошечное отверстие в двери, пока он тоже не полюбит тебя в ответ?
Фу Хуайцзин смотрел на ни о чем не подозревающую открытую спину стоявшего перед ним человека, а шприц в его ладони прижался к основанию большого пальца.
В этот момент он услышал искренне тронутый голос Гу Чэньланя.
— Ты... неужели ты так сильно меня любишь?
Неудивительно, что Фу Хуайцзин был готов ради него на столь постыдные вещи.
Фу Хуайцзин: «?»
Ему показалось, что он расслышал. Как такой мягкий и обладающий правильными жизненными устоями человек, как Гу Чэньлань, мог решить, что это любовь?
Гу Чэньлань обернулся, его недавняя ярость еще не утихла, а уголки глаз всё еще покраснели.
— Значит, ты не принимал меня за замену Ци Лина?
Фу Хуайцзин:…
Он внезапно понял, что между ними, пожалуй, возникло некоторое недопонимание.
Фу Хуайцзин понятия не имел, почему у Гу Чэньланя возникло такое заблуждение, будто его используют в качестве замены. По правде говоря, в целом свете не было никого, кого он любил бы сильнее, чем Гу Чэньланя.
В тот день, когда ему исполнилось восемнадцать, родители в принудительном порядке привезли его в бедный приют для сирот на благотворительную акцию. Он поднял взгляд — и весенний свет озарил его глаза.
В тесном, сыром дворе цвели цветы. Там стоял худенький юноша в белой футболке, и даже кончики его пальцев излучали прекрасное сияние.
Мягкий и застенчивый, юноша был величественнее ослепительных вечерних облаков и ярче утренней зари.
Гу Чэньлань ничего особенного не делал — просто стоял там, опустив голову и ковыряя ногти, а генеральный директор Фу уже потерял контроль над собой и влюбился с первого же взгляда, сразу захотев завладеть им, обладать им безраздельно.
Элитное воспитание, полученное с малых лет, сформировало его холодный рассудок, острую проницательность и железную выдержку. Это было единственным, за что он мог себя благодарить: он сумел совладать с этой бурной страстью и не совершить глупостей.
Он снова и снова повторял про себя: молодежь проницательна и отважна, но опрометчивые поступки способны разрушить всё дело; лишь выжидая в тени и накапливая силы, можно добиться успеха.
При первой встрече он не стал выказывать симпатию, а вместо этого хладнокровно изучил предпочтения Гу Чэньланя. Тщательно приведя себя в порядок и убедившись, что в нем нет ни единого изъяна, он с идеальным видом ненароком появился рядом с Гу Чэньланем.
И Гу Чэньлань действительно обратил на него свой взор.
Чувства, рожденные лишь из привлекательной оболочки, чаще всего увядают при соприкосновении душ или полностью исчезают вместе с тлением плоти. Однако Фу Хуайцзин, чем ближе подбирался к нему, тем сильнее терял рассудок, слепо погружаясь в эту пучину.
Гу Чэньлань вечно избегал его взгляда. Сначала Фу Хуайцзин думал, что его собственный безграничный, палящий и исступленный интерес вызывает у Гу Чэньланя настороженность, но вскоре понял: из-за того, что с малых лет в приюте тот был обделен чувством безопасности и заботой, он из-за неосознаваемой душевной боли слишком низко себя ценил. Иными словами, страдал от неуверенности в себе.
Как удивительно: такой красивый мальчик, а сам не подозревает об этом и думает, что в этом одиноком мире никто его не любит.
Если бы он заглянул в фотоаппарат Фу Хуайцзина и увидел там тысячи снимков с его лицом, то непременно понял бы, как сильно Фу Хуайцзин его любит.
Впрочем, Гу Чэньлань наверняка испугался бы и убежал. Он был одинок и покинут, предоставлен самому себе, а высокие стены приюта служили для него одновременно защитой и кандалами — он привык низко склонять голову перед взрослыми и быть покорным.
Фу Хуайцзин жалел его.
А потому желал заполучить его еще сильнее — холить, лелеять и заботиться о нем.
Чем безумнее бушевало пламя в его душе, тем более элегантным и безмятежным он казался снаружи. Он неизменно выказывал Гу Чэньланю глубокое уважение и не переступал дозволенных границ в своей заботе. Шаг за шагом приближаясь к нему с холодным расчетом, но соблюдая тончайшую меру, он был холоден со всеми остальными, но проявлял к Гу Чэньланю исключительную, особую нежность. Очень скоро взгляд Гу Чэньланя приковался к нему.
Тело Фу Хуайцзина едва заметно дрожало: это был лишь первый шаг к обладанию Гу Чэньланем, но он уже чувствовал себя так,ловко вознесся на небеса.
В конце концов, подспудно и незаметно для самого себя, Гу Чэньлань привык к тому, что фигура Фу Хуайцзина то и дело мелькает в приюте, и даже стал с затаенной робостью ждать его прихода.
Фу Хуайцзин совсем не был похож на остальных людей в приюте. Принадлежа к высшему свету, он прятал свою гордыню и высокомерие, добровольно склоняя голову в этом крошечном приюте. Перед Гу Чэньланем он представал достаточно зрелым, эрудированным и эмоционально устойчивым человеком. А поскольку Гу Чэньлань тогда был еще чистым и наивным юношей, он, разумеется, привязался к нему.
Так он стал для Гу Чэньланя надежным другом, старшим братом и даже матерью с отцом — Фу Хуайцзин взял на себя все те социальные роли, которых так не хватало в жизни Гу Чэньланя. Для человека, барахтающегося в грязи, образ невозмутимого и надежного оплота обладал поистине непреодолимым очарованием и вводящей в заблуждение силой.
Можно сказать, что вся та зависимость, вся та неспособность Гу Чэньланя обойтись без него в те времена были тщательно спланированы самим Фу Хуайцзином.А теперь, в свои двадцать пять лет, Гу Чэньлань не знал абсолютно ничего и по-прежнему думал, что служит чьей-то заменой.
Фу Хуайцзин, глядя на недовольное выражение лица Гу Чэньланя, одновременно забавлялся и чувствовал умиление.
Хотя Гу Чэньлань уже стал обладателем наград трех главных кинопремий и всеобщим любимцем, в нем всё еще жила неуверенность — следствие тяжелых детских переживаний, врезавшихся в память.
Но в душе у него теплилась искорка тепла. Раз Гу Чэньлань так переживал, что его принимают за замену, не означало ли это, что он тоже хоть немного неравнодушен?
Уголки губ Фу Хуайцзина изогнулись, и он невольно произнес: — Конечно же, я никогда не видел в тебе чью-то замену или придаток.
— Правда? — Гу Чэньлань окинул его оценивающим взглядом, проверяя слова на правдивость. Его глаза — чистые, как осенние воды, холодные, как зимние звезды, сверкающие, как драгоценные жемчужины, словно две капли черной ртути, — таили настороженность человека, которого уже не раз обманывали.
Да когда же Фу Хуайцзин хоть раз его обманывал?
Фу Хуайцзин едва сдержал улыбку.
Каждый раз, когда ему казалось, что Гу Чэньлань уже просто не может быть еще более очаровательным, Гу Чэньлань доказывал ему обратное.
Надеяться перестать считать Гу Чэньланя очаровательным было бесполезно.
Даже теперь, когда Гу Чэньлань превратился в молодого человека с богатым багажом знаний, прочным финансовым фундаментом и мягкой манерой общения, а черты его некогда наивного лица стали резкими и приобрели хищный оттенок.
С точки зрения продолжения рода Фу Хуайцзин тоже больше не мог воспринимать его просто как того юношу, что прежде вис у него на плече и ласково капризничал. Мужские гормоны и прекрасно развитое тело юноши сполна заявили о себе еще минувшей ночью.
Он мог одновременно кокетливо просить: — Я так устал, давай двигайся сам, братец, — и в то же время смотреть мягким, не допускающим возражений взглядом, заставляя человека поневоле то выгибаться, то сжиматься в комок, принимая его.
Но Фу Хуайцзин все равно считал его очаровательным.
Пожалуй, когда любишь человека до беспамятства, в какую бы форму он ни облекал свои чувства, для тебя всё в нем будет мило и невероятно очаровательно.
Фу Хуайцзин убрал шприц, шагнул вперед, бережно обхватил ладонями лицо Гу Чэньланя и поцеловал его покрасневшие от бессознательных укусов губы, с трепетом шепнув: — Ты не замена.
Гу Чэньлань не знал, испытывал ли Фу Хуайцзин чувства к Ци Лину, но верил, что тот не держит его за замену — целая стена с фотографиями служила лучшим доказательством.
Среди снимков были как сделанные открыто, так и весьма интимные, явно демонстрирующие бурный собственнический инстинкт хозяина кладовой.
Гу Чэньлань сделал несколько кругов по комнате, любуясь тем, как его собственные фотографии и пропавшие вещи заполнили всю кладовую, а затем замер, сосредоточенно разглядывая снимки на стене.
Залитая паром ванная: высокий и стройный мужчина только что вышел из душа, с невысохших волос капли воды стекали в единую струйку, падали на плечи и скатывались к груди; просвечивающая белая футболка плотно обтягивала тело, отчетливо вырисовывая грудные мышцы, кубики пресса и V-образную линию живота.
Эта фотография в полной мере передавала сильные, сдерживаемые эмоции человека, державшего камеру. Гу Чэньлань провел пальцем по потрепанному краю — снимок явно изрядно потрепали.
— Тебе нравится? — он перевел взгляд на Фу Хуайцзина, и в его глазах вспыхнул манящий огонек, а голос звучал томно и чарующе. — Подумать только, этот сдержанный, утонченный, безжалостный генеральный директор Фу за закрытыми дверями вытворял с моими фотографиями такое.
Фу Хуайцзин, словно пойманный с поличным на каком-то тайном и пикантном деле, резко отвернулся. Линии его профиля были резкими и мужественными, брови слегка приподняты — кто угодно назвал бы его сильным и холодным человеком.
Но перед лицом этой небрежной, давящей насмешки Гу Чэньланя он вдруг отвернулся, и в этом движении сквозила идеальная, выверенная уступчивость: — Я очень уважаю тебя и не делал с твоими фотографиями ничего подобного...
В глазах Гу Чэньланя мелькнуло легкое разочарование: — Кажется, я все-таки недостаточно привлекателен для тебя.
Он небрежно опустил взгляд, считая багровые следы поцелуев на ключицах — в этом изящном жесте сквозило что-то детское.
Фу Хуайцзин смотрел на мягкое, утонченное и чистое лицо перед собой, и в памяти мгновенно всплыла безумная, дурманящая прошлая ночь. Они оставляли следы своих сплетений и объятий в спальне, ванной, гостевой, прихожей, у панорамного окна и на балконе. Иногда инициатором выступал Гу Чэньлань, но чаще — он сам, усаживаясь сверху, теряя рассудок, обнимая, целуя и лаская губами каждый дюйм кожи, который прежде так тщательно оглаживал по фотографиям.
У Фу Хуайцзина развился особый вид кожнóго голода, направленный исключительно на Гу Чэньланя, и в моменты сильного эмоционального подъема сдерживаться становилось особенно трудно. Он никогда не ненавидел свой недуг, но стоило ему поймать устремленный на него полный изумления и тревоги взгляд Гу Чэньланя, как в нем зарождался совершенно ничем не обоснованный страх: а вдруг его потерявший контроль, алчный вид вызовет у Гу Чэньланя отвращение и сопротивление?
Но в следующее же мгновение Гу Чэньлань произнес: — Можешь сжимать меня еще крепче? Мне нравятся такие удушающие объятия, в них я чувствую себя в безопасности.
Фу Хуайцзин не понимал, почему после стольких лет разлуки Гу Чэньлань был так лишен чувства безопасности, почему его взгляды вечно таили в себе столько сложного и мрачного. Иногда ему даже казалось, что Гу Чэньлань ненавидит его, но при этом тот же Гу Чэньлань безумно любил эту до боли в груди тесную, удушливую близость.
В морозную зимнюю ночь они сплетались воедино, обливаясь потом, прислушиваясь к дыханию друг друга и вдыхая разлитый в тишине комнаты тонкий аромат бегонии.
Фу Хуайцзин был пресыщен и счастлив.
Он даже мысленно решил, что прямо завтра спозаранку сделает Гу Чэньланю предложение — как было бы прекрасно, если бы Гу Чэньлань согласился выйти за него, и они провели бы вместе всю жизнь.
http://bllate.org/book/25907/3096293