Готовый перевод The Fallen General Marries the Enemy Prince / Пленник вражеского трона: Генерал для наследного принца: Глава 10

Он поднялся с постели, не забывая прикрыть телом лежащего на кровати человека, страшно боясь, что кто-нибудь увидит обнаженное тело Чу Чансяо.

Приведя себя в порядок после умывания, он обратился к стоявшей рядом служанке:

— Чжи Шу, распорядись, чтобы люди пришли починить дверь.

— Слушаюсь, — ответила Чжи Шу.

Вскоре после того, как Тоба Юань отправился на утренний совет, Цинфэн и Минъюэ были назначены дежурить за пределами внутреннего двора Тоба Юаня. Хотя оба с детства следовали за Чу Чансяо, в знании мельчайших деталей быта своего господина они все же уступали Чунь Тао и Цю Го. Обменявшись понимающими взглядами, они поспешили на поиски Прачечной.

Не успели они ступить за порог двора, как оттуда донеслись сдавленные всхлипывания и свист рассекающих воздух деревянных вальков. Сердце Цинфэна сжалось, он быстрым шагом ворвался внутрь и как раз застал грубую дворцовую служанку, которая, высоко занеся валек для стирки, со злостью обрушила его на скорчившуюся на земле Чунь Тао.

— Прекрати!

Рявкнул Цинфэн и, сделав резкий шаг вперед, наотмашь схватил служанку за запястье. Валек с грохотом упал на землю. Чунь Тао испуганно подняла голову и сквозь пелену слез разглядела два знакомых лица. Сдерживая рыдания, она позвала:

— Цинфэн… Минъюэ…

— Какая у тебя наглость! — Цинфэн оттолкнул служанку в сторону, заслонив собой Чунь Тао, и холодно произнес: — Как ты смеешь самовольно распускать руки на человека из окружения кронпринцессы? По какому праву ты здесь хозяйничаешь?

Служанка оступилась, выровняла равновесие, но вместо того, чтобы испугаться, лишь скрестила руки на груди и презрительно усмехнулась:

— Кронпринцесса? Ха! Да нынче во всем Восточном Дворце любой знает, что этот молодой господин Чу — никакой больше не кронпринцесса…

Она прищурилась, и ее высокомерный взгляд скользнул по троице:

— Он всего лишь продажная шлюха, ублажающая мужчин своим личиком! Мужчина — и возомнил себя истинным хозяином Восточного Дворца? Знаете ли, задние покои Восточного Дворца — не то место, где может командовать всякая шваль!

Цинфэн до боли сжал кулаки, так что костяшки пальцев побелели. Лицо Минъюэ тоже посинело от гнева. Однако никто из них не смел перейти к открытым действиям: тень вчерашней угрозы смертной казни все еще дамокловым мечом висела над ними, и уж они-то в Резиденции наследного принца понимали цену слову «вольность» лучше кого бы то ни было.

Чунь Тао, превозмогая боль, торопливо оттянула обоих в укромный уголок. Заметив, что они отступили, Сяо Хэ презрительно фыркнула, задрала подбородок и удалилась, источая во всем своем облике неприкрытое самодурство.

— Чунь Тао, что здесь вообще происходит? — понизив голос, спросил Минъюэ, бдительно озираясь по сторонам. — Кто эта служанка? Как она смеет так разговаривать и даже распускать руки?

Чунь Тао вытерла уголки глаз, ее голос дрожал от сдерживаемых слез:

— Это Сяо Хэ… Раньше кронпринц сослал ее в Прачечную за то, что она пыталась отравить господина. Она затаила жгучую обиду на сердце, а теперь, видя, что мы с Цю Го тоже разделяем ее участь, всячески издевается над нами и чинит козни…

Тут она испуганно подтолкнула их в бок:

— Зачем вы прибежали? То, что вы заступились за меня сегодня — уже чудо, возвращайтесь скорее! Если вас заметит старшая надсмотрщица, нам всем не сносить наказания!

— Тебя тут избивают до полусмерти, а мы должны о себе думать? — Цинфэн вздохнул и смягчил тон: — Не бойся, мы пришли сюда по приказу самого наследного принца специально разыскать вас. Теперь мы служим в покоях кронпринца, так что какая-то Сяо Хэ не посмеет нам навредить.

— В покоях кронпринца? — глаза Чунь Тао широко раскрылись. — Разве кронпринц не в ссоре с нашим господином? С чего бы ему приближать вас?..

Цинфэн и Минъюэ переглянулись и молча обошли стороной все подробности прошлой ночи. Цинфэн слегка кашлянул и принял серьезный вид:

— В конце концов, кронпринц и господин — супруги, а у милых бранятся — только тешатся, обычное дело. Как говорится, муж с женой ругаются — до первого ложа мирятся, сами поймете, когда со временем обзаведетесь семьями.

— Говоришь так, будто сам женат, — тихонько пробурчала себе под нос Цю Го.

— Кхе… К делу! — с легким румянцем на лице произнес Цинфэн и поспешно понизил голос: — Кронпринц нарочно перевел нас к себе, чтобы выспросить о предпочтениях господина. Подумайте сами: если бы он видел в нем лишь игрушку для постели, стал бы утруждаться? Значит, в глубине души кронпринц все-таки дорожит нашим господином.

В глазах Чунь Тао загорячился огонек, она вцепилась в рукав Цинфэна:

— Тогда… Значит ли это, что мы тоже сможем скоро вернуться к господину? В этой Прачечной просто невыносимо жить, кругом одни уроженцы Бэйди, а мы с Цю Го здесь чужаки, опереться не на кого, целыми днями терпим травлю и унижения…

— Не беспокойтесь, раз уж мы теперь на глазах у кронпринца, мы вас не забудем, — понизив голос, Цинфэн окинул взглядом окрестности. — В конце концов, все мы родом из Резиденции генерала в Государстве Бэйди, и теперь здесь, в Восточном Дворце, мы связаны одной веревкой. Сейчас самое главное — чтобы вы помогли нам как можно точнее вспомнить все привычки и вкусы господина. Помириться с господином и вернуть вас обратно для кронпринца — пара пустяков!

— Ты прав! — закивала Чунь Тао, и в ее глазах вновь затеплилась жизнь. — Что нам делать? Говори, мы все запишем в памяти!

— Все просто, — Цинфэн подался вперед. — Расскажите обо всем, что любит господин: его любимые блюда, цвета, привычки в повседневной жизни и даже детские воспоминания — все, что помните. Чем подробнее, тем лучше.

Чунь Тао нахмурилась, глубоко задумавшись, и Цю Го тоже подвинулась ближе.

— В еде господин… на самом деле не слишком привередлив, — тихо начала Чунь Тао. — Но перед войной он несколько раз ездил на Юг, и тогда больше всего жаловал легкие и свежие морские деликатесы вроде тушеных нежных побегов бамбука с морскими гребешками или речной миноги на пару. Грибы тоже любил, особенно мацутакэ, говаривал, что от них веет горной свежестью. — Она осеклась, и голос ее упал: — Но после возвращения с войны… он стал абсолютно непривередлив. На походной службе ел что дают, и эта привычка… осталась у него до сих пор.

— А какие цвета он предпочитает? — не унимался Минъюэ.

— Фиолетовый, — уверенно ответила Цю Го. — Не кричащий ярко-пурпурный, а такой спокойный пепельно-лиловый или цвет молодой зелени лотоса. Он говорил, что этот оттенок напоминает далекие горы на закате или… свет, тлеющий в лунном лучах на кисточке меча, пропитанной кровью.

Оба слушателя на мгновение умолкли.

— А еще, — добавила Цю Го, и в ее глазах мелькнула беспомощная улыбка, — господин помешан на боевых искусствах. Раньше дома он вставал спозапасную тренироваться с копьем, а по ночам чертил при свете свечи линии ударов мечом. Свитки с трактатами об оружии и карты военных построений загромождали весь кабинет, и госпожа вечно подшучивала над ним, что в жены он в конце концов возьмет не девицу, а красное боевое копьё.

Чунь Тао тоже что-то припомнила и, поджав губы, произнесла:

— Ах да, господин еще и сильно мерзнет зимой. Хоть он никогда об этом не заговаривает, руки и ноги у него леденеют едва приходят холода, и перед сном ему требуется немало времени, чтобы согреться. Поэтому он привык пить теплое вино, не крепкое, а больше всего жаловал османтусовое вино и сливовую настойку, утверждая, что это тепло «медленно струится от горла прямо в сердце».

Цинфэн и Минъюэ обменялись взглядами, слово за словом впечатывая эти слова в память.

— И еще… — замялась Чунь Тао, говоря совсем тихо. — На самом деле господин… боится темноты. Не всякой нечисти, а именно оставаться в пустом шатре, когда вокруг ни души, и бодрствовать долгими ночами напролет. Поэтому в походах в его шатре всегда горел самый маленький светильник.

Ветер пронесся меж сохнущих одежд в Прачечной, поднимая сырые испарения. Четыре головы сошлись вплотную, и в этом чужом уголке они по крупицам воссоздавали образ еще одного человека — со всеми его приметными привычками и глубоко спрятанными шрамами.

Вернувшись в свою комнату и заперев дверь, Цинфэн и Минъюэ тут же принялись растирать тушь и расстилать бумагу. Наклонившись над столом в сгущающихся сумерках, они стали заносить на бумагу все, что поведали Чунь Тао и Цю Го.

Тушь медленно растекалась по волокнам бумаги, и каждая строчка складывалась в очертания знакомого человека.

Пищевые пристрастия: побеги бамбука с гребешками, речная минога на пару, суп из грибов мацутакэ. Боится холода, любит теплое вино, особенно османтусовое и сливовую настойку.

Предпочтения в цветах: пепельно-лиловый, цвет лотоса. Говорил, что они подобны далеким вечерним горам или окрашенной кровью кисти меча, мерцающей в лунном свете.

Привычки: одержим боевыми искусствами, по утрам упражняется с копьем, по ночам при свечах изучает приемы меча. Боится непроглядной темноты, в походном шатре всегда оставлял теплиться крошечный светильник.

Записав это, оба на миг приостановили кисти и, переглянувшись, уловили в глазах друг друга мягкое тепло. Минъюэ тихонько усмехнулся и продолжил писать:

В семилетнем возрасте залез на старое софоровое дерево во дворе за птичьими яйцами; когда слезал, зацепился полой халата за ветку и повис вниз головой, во всю глотку горланя, но продолжая бережно прижимать к груди птенца.

В девять лет столкнулся на улице с воришкой и, не говоря ни слова, преследовал его через три переулка, пока тот не свалился с ног. В ответ на мольбы о пощаде воришка услышал, как мальчишка вытащил из пазухи пол-лепешки: Бегаешь быстро, вот поешь — и отправлю в управу.

В двенадцать лет впервые собирался на войну, так переволновался, что глаз не сомкнул за всю ночь, а до рассвета выбежал во внутренний двор отрабатывать удары, распугав целое дерево птиц.

В пятнадцать лет сопровождал главу семьи на банкет и заметил, что меч одного из генералов хоть и роскошен, но слишком громоздок. Вернувшись домой, заперся на три дня и самостоятельно вычертил чертеж легкого длинного клинка — форма которого на семь-восемь десятых напоминала тот самый меч «Разрывающий Облака», что он впоследствии носил в боях.

В день перед выступлением на фронт, когда он покидал поместье в свежесшитом госпожой повседневном халате пепельно-лилового цвета, он оглянулся из галереи с улыбкой и бросил: Как только закончу с войной, вернусь и составлю матушке компанию любоваться цветами.

Цинфэн и Минъюэ бережно спрятали исписанный тщательным почерком листок, а когда Тоба Юань вернулся в покои после утреннего доклада, почтительно поднесли его владыке.

Тоба Юань взял бумагу и, бросив на нее лишь беглый взгляд, взмахом руки отпустил обоих. Только когда створки дверей закрылись, он уселся за стол и мягко расправил сложенный вдвое лист.

Его взгляд скользил строчка за строчкой: вначале спокойный, но по мере чтения он замедлял ход, погружаясь все глубже и становясь все сосредоточенней.

Написанные тушью иероглифы словно оживали перед глазами. Он видел семи-восьмилетнего ребенка, висящего на ветке софоры и старательно защищающего птенца, хотя полы халата вывернулись наизнанку; видел девятилетнего мальчугана, зажавшего в руке пол-лепешки и преследующего вора сквозь лабиринт переулков, с глазами, сияющими подобно утренней звезде; видел двенадцатилетнего подростка, со всей серьезностью рассекающего воздух копьем в рассветном дворе...

Те годы, в которые ему не довелось быть рядом, тот прежний облик, скрытый за дымом пожарищ и играми большой политики, теперь проступили сквозь бумагу — живые и четкие, будто все происходило вчера.

Палец Тоба Юаня непроизвольно скользнул по строкам боящийся холода, любит теплое вино и замер на словах боится темноты, в походном шатре всегда оставлял теплиться крошечный светильник.

Долгое время он просидел в тишине, закрыв глаза, после чего позвал:

— Чжи Шу.

Служанка тут же отозвалась и вошла внутрь.

— Похолодало, — его голос звучал привычно ровно, хотя перед тем, как произнести обращение, он едва заметно запнулся: — Ступай и сшей для мо… моего… для моего любовника новую одежду.

Подняв глаза, он добавил:

— Пепельно-лилового цвета.

— Слушаюсь, — опустив голову, ответила Чжи Шу и бесшумно удалилась.

Оставшись один, Тоба Юань на мгновение прикрыл глаза, после чего достал из потайного отделения тяжелый свиток из овчины с картой крепостных укреплений. Развернув ее перед собой на столе при свете свечей, он четко увидел переплетения границ Государства Бэйди и прилегающих земель.

Приближался Новый год — время, когда подобает воссоединяться и отдыхать, однако морщины на его лбу затягивались все туже.

С наступлением зимних холодов степные пастбища скудели, и соседние племена, страдавшие от нехватки зерна, с легкостью решались на отчаянный шаг — отправлялись с набегами на юг. Война неизменно разгоралась ярче всего именно на исходе года.

http://bllate.org/book/25906/3096060