Зрачки Шэнь Цинцы расширились до предела! Удивительное тепло ладони Сяо Цзиня властно оглаживало его кровь. Это… это вовсе не проявление заботы!
Его дыхание сбилось окончательно, в голове воцарилась пустота, и он инстинктивно попытался с силой выдернуть руку. Но рука Сяо Цзиня была подобна железным тискам, не оставлявшим ни единого шанса.
— Ваше Величество! Это… противоречит приличиям! Ваш покорный слуга… — голос Шэнь Цинцы дрожал, его холодное и ослепительно прекрасное лицо мгновенно залилось паническим румянцем, он даже не смел поднять глаза на придворных вокруг.
— Что такое? Я держу тебя, чтобы твое хрупкое тело не рухнуло в сугроб, а ты еще смеешь противиться императорской воле?
Сяо Цзинь недовольно нахмурился, повернул голову, и в его глубоких черных глазах читалась надменная насмешка:
— Сюэчжуань Шэнь, какую же грязную чепуху ты себе напридумывал? Я всего лишь поддержал тебя, считая наполовину боевым товарищем, а ты удумал рассуждать со мной о церемонных условностях? Неужели ты снова занимаешься самонадеянными фантазиями и думаешь, что у меня на твой счет какие-то дурные замыслы?!
Этот ядовитый и перевернувший всё с ног на голову удар безжалостно сокрушил сопротивление Шэнь Цинцы!
Щеки Шэнь Цинцы из красных превратились в белые, его вновь захлестнуло крайнее чувство стыда за то, что он мерял благородного человека собственными низкими мерками. Верно, император — правитель, чья власть рождена в седле, какая же это широта и мощь духа — делить с воинами пищу и кров, держаться за руки и за плечи в лагере. А он сам принял подобное проявление монаршего благоволения и братских чувств за грязную страсть между мужчинами?! Да он просто зря потратил годы на чтение книг!
— Ваш слуга… Ваш слуга не смеет! Ваш слуга знает свою ошибку! — Шэнь Цинцы в панике опустил голову, переполненный самообвинением. Он больше не осмеливался сопротивляться и мог лишь, словно совершивший проступок ребёнок, оцепенело и покорно позволять императору крепко держать его за руку.
— То-то же.
Сяо Цзинь холодно фыркнул и повернулся лицом к метели. На его суровом и красивом лице скрытно заиграла болезненная улыбка одержавшего победу.
Так, посреди разбушевавшейся метели, на глазах у лишившихся дар речи евнухов и потерявшего веру в реальность Ли Фу, самое благородное величие Великого Цзин — сам император — открыто и властно держал за руку шестого ранка сюэчжуаня, шагая бок о бок сквозь снег и медленно направляясь к сливовой роще.
Шэнь Цинцы был закутан в просторный плащ, пропитанный ароматом драгоценной амбры, а его рука утопала в обжигающем тепле ладони императора. Он сидел как на иголках, но в глубине души непрерывно занимался самоубеждением: это искренность государя и подданного, здесь нет и тени личных чувств. Подобный нелепый самообман затягивал его всё глубже в опасные сети нежной ловушки.
Это была огромная сливовая роща. Голые ветви деревьев, вопреки сезону пострадавшие от возвратных холодов, действительно пронзительно и пугающе выставили напоказ несколько ярко-красных бутонов, чье цветение выглядело кровавым и пронзительно-ярким на фоне ледяной снежной пелены.
Сяо Цзинь остановился под самым пышно цветущим сливовым деревом, по-прежнему крепко сжимая его руку. Он повернулся и глубоким взглядом посмотрел на утопающего в широких складках плаща Шэнь Цинцы, чья холодная красота от этого казалась еще более поразительной.
— Шэнь Цин. Все в мире восхищаются гордым нэрвом зимы, что не ломается под ветром и холодом, — голос Сяо Цзиня звучал невесомо, но нес в себе колоссальное давление. — Однако, по моему мнению, это всего лишь глупость тех, кто не умеет сообразоваться с обстоятельствами.
Услышав такую оценку, Шэнь Цинцы, движимый своим ученым достоинством, невольно слегка нахмурил брови:
— По мнению вашего слуги, красота сливы заключается в ее стойкости перед лицом суровых холодов и верности изначальному сердцу. Расцветать даже посреди жестокой метели — в этом и кроется основа существования благородного мужа.
Он высказался с достоинством, держась прямо и без уничижения.
Выслушав его, Сяо Цзинь медленно повернулся. Черные глаза, подобные бездне полярной ночи, пронзали метель и устрашающе впились в Шэнь Цинцы.
Внезапно он с беспощадной жестокостью протянул другую руку и грубо сломал ту самую, самую яркую ветвь алой сливы прямо с суком!
Раздался хруст, прозвучавший особенно резко в снежной тишине. Алые лепестки были мгновенно раздавлены его мощной внутренней силой, и алый сок окрасил подушечки пальцев, уподобившись бросающейся в глаза крови.
— Верность изначальному сердцу? Основа существования благородного мужа? — насмешливо усмехнулся Сяо Цзинь.
Он резко дернул за руку Шэнь Цинцы, властно притянув его к себе вплотную. Его взгляд, полный дерзкой опасности, приковался к глазам Шэнь Цинцы, источая нескрываемое предупреждение и болезненную одержимость:
— Какой бы врожденной гордостью ни обладала сливовая ветвь, если у нее нет покровительства хозяина, в этой жестокой метели ее ждет лишь участь замерзнуть и быть растоптанной!
— Единственный путь к спасению для нее — покорно и кротко позволить хозяину сломать себя, чтобы занять вазу в теплых, как весна, внутренних покоях, где ею сможет любоваться день и ночь лишь один-единственный хозяин.
Сяо Цзинь дерзко провел растерзанным цветком сливы по уголку глаз Шэнь Цинцы, отчего тот испуганно широко раскрыл их. Ярко-алый сок оставил на его холодной, белой как нефть коже утонченный и пугающе кровавый след.
— Шэнь Цинцы. Как ты думаешь, прав ли я?
Глава 24. Случайная встреча в Императорском саду
Небесная метель бушевала без удержу в этой тихой сливовой роще Императорского сада.
Слова Сяо Цзиня — «Единственный путь к спасению для нее — покорно и кротко позволить хозяину сломать себя, чтобы занять вазу в внутренних покоях... Шэнь Цинцы, как ты думаешь, прав ли я?» — всё еще эхом разносились в ледяном воздухе.
Шэнь Цинцы был вынужден запрокинуть голову.
Его сердце колотилось как безумное, а предчувствие грозящей опасности натягивало нервы до предела. Но его мысли, накрепко опутанные узами долга перед государем, насильственно истолковали это откровенное зондирование почвы как суровую встряску и требование императора к подчиненному о «безусловном повиновении».
— Ваш слуга… Ваш слуга глуп. Ваш слуга — подданный Великого Цзин… и по долгу службы должен быть самым острым клинком в руках Вашего Величества…
Шэнь Цинцы до боли прикусил нижнюю губу и почти механическим языком чиновника выдал безупречную декларацию преданности.
Глубокие черные глаза Сяо Цзиня буравили Шэнь Цинцы. Видя, что это холодное и упрямое полено все еще пытается отгородиться столь сухим рассуждением о долге государя и подданного, он холодно усмехнулся про себя.
— Хорошо, весьма хорошо. Раз Шэнь Цин обладает столь глубоким пониманием, мое сердце успокоено.
Сяо Цзинь внезапно отпустил его руку, и на его несравненно красивом лице вновь застыла маска высокомерного и даже снисходительного императора.
Он больше не стал произносить шокирующих речей о том, чтобы «поставить в вазу», а вместо этого привычно и властно вновь протянул свою широкую, пышущую жаром руку, накрепко заключив левую, слегка озябшую руку Шэнь Цинцы в свои ладони!
— Метель усиливается, ступай со мной дальше.
Все тело Шэнь Цинцы оцепенело. Инстинктивно он попытался выдернуть руку, но сила Сяо Цзиня была невероятной — его пальцы сжимали чужую ладонь так, будто она была отлита из железа.
— Что такое? Я проявляю милосердие к твоему слабому здоровью и боюсь, что ты поскользнесешься на снегу, а я лишь взял тебя за руку, неужели ты посмеешь ослушаться императорского указа? — Сяо Цзинь даже не обернулся, лишь холодно бросил фразу, в которой сквозила насмешка.
Шэнь Цинцы мгновенно лишился дара речи. Снова это слово — милосердие.
Ему оставалось лишь до крови закусить зубы и, словно совершивший ошибку деревянный манекен, оцепенело и вынужденно позволять величайшему монарху крепко держать себя за руку, с трудом пробираясь сквозь бушующий снег.
Они так и шли среди бурана.
Однако…
Стоило им только обойти огромную насыпную скалу, намереваясь направиться к восьмиугольной беседке в глубине сливовой рощи, как…
— Ой! Императорский брат!
Звонкий, капризный и полный нескрываемого восторга девичий голос внезапно разорвал завывания метели!
Этот голос прозвучал как раскат грома, мгновенно разрушив странное, натянутое безмолвие между Сяо Цзинем и Шэнь Цинцы!
Шаги Шэнь Цинцы резко оборвались, ему показалось, что макушку сейчас разорвет от напряжения, а в груди поднялась волна дурных предчувствий!
В ужасе он поднял голову, устремив взгляд в сторону донесшегося звука.
На узкой тропинке в сливовой роще показалась процессия. Впереди всех шествовали облаченная в роскошное императорское платье Вдовствующая императрица и принцесса Чанлэ в алых дворцовых одеждах, на плечи которой был накинут плащ из меха огненной лисицы!
Бум!
Шэнь Цинцы почувствовал, как в голове все закружилось в водовороте!
Он, достойный чиновник шестого ранка Академии Ханьлинь Великого Цзин, посреди бела дня… нет, в этом укромном уголке Императорского сада был застигнут монархом в момент тесного, двусмысленного рукопожатия!! К тому же на нем был накинут этот бросающийся в глаза императорский плащ из черной лисы, источающий густой шлейф аромата драгоценной амбры!
Если это увидят глаза Вдовствующей императрицы…
Шэнь Цинцы едва не лишился души от страха. Словно наступивший на хвост кот, он с диким отчаянным усилием резко дернулся назад, пытаясь вырвать свою руку из огромной ладони Сяо Цзиня!
Однако…
В тот самый миг, когда он приложил усилие,
черные глаза Сяо Цзиня, в которых еще мгновение назад таилась ленивая властность, при виде приближающихся людей неуловимо заволоклись мрачной тенью.
Его реакция была предельно быстрой и абсолютно незаметной.
Ровно за секунду до того, как принцесса Чанлэ, подобно резвой пташке приподняв подол платья, побежала навстречу.
Сяо Цзинь с поистине царским достоинством и невозмутимостью плавно разжал пальцы, крепко сжимавшие руку Шэнь Цинцы.
Его движение было естественным, и, отпустив ладонь, он даже небрежно заложил руки за спину. Вид государя был настолько невозмутим, словно этого только что крепкого рукопожатия никогда и не было, что у Шэнь Цинцы возникло ощущение абсурдного помешательства!
— Ваш слуга… приветствует Вдовствующую императрицу! Приветствует Ваше Высочество принцессу!
Обретя свободу, Шэнь Цинцы тут же, словно получив помилование, кубарем отлетел на два шага назад. В панике он глубоко рухнул на колени прямо в сугроб, уткнувшись лбом в снег и спрятав лицо между рук.
— Ваш сын приветствует матушку.
Сяо Цзинь остался стоять на месте. С безмятежным, почти ленивым выражением лица он слегка поклонился приближающейся Вдовствующей императрице.
Вдовствующая императрица, опираясь на руки евнухов, медленно остановилась.
Ее острые, повидавшие виды глаза феникса не сразу ответили на приветствие Сяо Цзиня.
Вместо этого она скрытно, с примесью догадливости и едва заметного шока, быстро перевела взгляд с заложенных за спину рук Сяо Цзиня на левую руку Шэнь Цинцы, которая все еще мелко дрожала после только что совершенного движения.
Брови Вдовствующей императрицы едва заметно, но жестко сошлись на переносице.
Она не просто заметила мимолетное, но столь двусмысленное прикосновение рук — ее острый взгляд впился прямо в коленопреклоненного на снегу Шэнь Цинцы.
Стоило ей взглянуть на него, как…
Даже Вдовствующая императрица, повидавшая бесчисленных красавиц со всего света и три тысячи наложниц внутреннего гарема, не удержалась и потрясенно втянула в себя воздух!
До чего же хорош!
Эта красота обладала поистине сокрушительной, пробирающей до дрожи силой!
http://bllate.org/book/25757/3079799
Сказали спасибо 0 читателей