Не Ваньцин услышала вопрос Шан Ао и, горько всхлипнув, утерла слёзы.
— Я знаю, что недостойна, — плача, ответила она. — Разве человек с таким тяжелым бременем грехов, как я, может надеяться на милость господина?
— Господин, господин… А ведь легко у тебя с языка срывается, — усмехнулся Шан Ао, не проявляя ни капли жалости. — Понимаешь, что недостойна — и славно. Он проявит к тебе милость? Не лучше ли подумать, с какой стати, с какой стати ему вообще говорить с тобой лишний раз?
— Разумеется, потому что у господина доброе сердце… Он готов проявить заботу даже к такой, как я…
— Он просто считает тебя глупой и хочет выведать нужные слова, — Шан Ао смотрел на неё сверху вниз, холодно и отрешенно.
Наблюдавший за этим Вэй Хэнге слегка опешил.
Девятый господин, которого они почитали как божество, отродясь не жаловал людей пустыми разговорами. Наградить так наградить, наказать так наказать — подобно небесному грому и живительной влаге, он никогда не снисходил до долгих речей с простыми смертными.
Даже тогда, когда он велел принцессе собственной рукой казнить вероломного предателя, он лишь холодно отдал ей не подлежащий обсуждению приказ, не добавив ни единого упрека или совета.
Но теперь…
На сей раз Девятый господин в корне изменил своему обыкновению и принялся язвить в адрес той самой принцессы, что умом тронулась и целыми днями только и знала, что реветь.
В этот момент Шан Ао должен был бы торжествовать, словно победивший в бою петух, однако неизвестно почему — хотя он явно смотрел на спину Не Ваньцин, взгляд его казался расфокусированным, словно он был погружен в какие-то мысли.
Шэнь Яогуан встретился с Шан Ао в ту же ночь.
Слова, сказанные сегодня Янь Цзисюанем, он тоже не пропустил мимо ушей. Во-первых, Янь Цзисюаню не было смысла лгать ему; во-вторых, симптомы недавних приступов он помнил отчетливо, и если сопоставить их с тем, что говорил Янь Цзисюань, всё в точности сходилось.
— Предал? — голос Шан Ао стал еще тяжелее. — Да что ты можешь предать? Что такое, неужто снова вообразил, будто он питает к тебе чувства, и собрался отдать ему всего себя?
Стоявший на коленях у ступеней Вэй Хэнге украдкой бросил на Шан Ао один-единственный взгляд и тут же тяжело уткнулся лбом в землю, больше не смея шевельнуться.
— Я знаю, что жизнь моя сродни летящему по ветру пуху и не стоит того, чтобы её проживать, — плакала она. — Если господин сможет извлечь из меня хоть какую-то пользу, это будет значить, что я прожила её не зря.
Не Ваньцин заплакала еще горше прежнего.
За последние дни Шэнь Яогуан уже уяснил себе, что тот самый господин Асура, о котором они говорили, — это и есть Вэй Хэнге.
С тех пор как он пришел в себя, служанки, прежде навещавшие его лишь трижды в день, теперь неотлучно оставались в его покоях. На расспросы Шэнь Яогуана они отвечали лишь, что господин Асура опасается новых происшествий, а потому приказал им дежурить здесь.
Плач Не Ваньцин сделался совсем жалостным, и она уже не могла связать и двух слов.
Сквозь зубы процедил он слова, обращенные вроде бы к Не Ваньцин, но в них сквозила странная, смутная обида, полная тайного упрёка — словно брошенная жена в конце переулка, которая годами ждет не дождется возвращения мужа.
Раз Вэй Хэнге был культиватором-призраком, значит, его воля в точности совпадала с волей Шан Ао.
При мысли о Шан Ао Шэнь Яогуан невольно погрузился в глубокие раздумья.
Как раз подошло время принимать лекарство, но Янь Цзисюань не явился — отвар приготовили дворцовые служанки.
На лице её читалась какая-то обида, и не было ни тени радости, подобающей победителю.
Выходит, Шан Ао запер его здесь едва ли не ради его же защиты?
Даже для Вэй Хэнге эти слова прозвучали бы слишком едко.
Шан Ао же остался абсолютно глух к этому и холодно бросил:
— Брось свои мысли. Каким ты его воображаешь? Даже останься он в мире смертных, его душа давно уже заняла бы место среди небожителей. Он отринул все семь чувств и шесть желаний. По-твоему, сыщется ли в этом мире сердце холоднее его?
Не Ваньцин в слезах выбегла прочь, её парадные одежды с золотым шитьем покачивались в такт шагам, а драгоценные подвески издавали мелодичный звон.
Шан Ао равнодушно проводил взглядом её спину, не сказав ни слова.
Какое-то время он не верил услышанному, но ради осторожности все же бросил в адрес Янь Цзисюаня несколько резких слов — исключительно для того, чтобы исключить возможность того, что тот выступает посланником Шан Ао, и что после беседы ему придется докладывать Шан Ао о полученном ответе.
Весь день у него не было никаких забот, и он только и делал, что думал об этом. Однако как он ни ломал голову, в рамки обычной логики никак не укладывалось, какие же тайные замыслы питает к нему Шан Ао.
Лишь глубоким вечером, когда служанка только подала ему пиалу с лекарством, появился Шан Ао.
На вершине Девяти Небес стоял пронзительный холод, и переступивший порог юноша был с ног до головы укутан в бурю и снег; лицо его тоже казалось ледяным, а взгляд, устремленный на Шэнь Яогуана, — откровенно недоброжелательным.
Но теперь, столкнувшись с ним лицом к лицу, Шэнь Яогуан поневоле смотрел на него с большим исследовательским интересом и любопытством.
Он прервал питье и встретился с Шан Ао взглядом, незаметно окинув его оценивающим взором.
Нельзя было отрицать: за прошедшие годы тот сильно изменился. Он походил на волчонка, подобранного посреди заснеженной равнины: из-за еще не утратившей юношеской мягкости черт лица и густого пуха, скрывавшего острие его норова, казалось, что он не только совершенно безобиден, но даже наделен присущей щенкам кротостью и миловидностью.
Но стоило ему вырасти, сбросить детский пух и отрастить острые когти и клыки, как люди с ужасом осознавали: волк и собака в самом корне своем различны.
Точно так же дело обстояло и с нынешним Шан Ао.
Черты лица вроде бы остались прежними, но перед ним словно стоял совершенно другой человек. Он уродился нравом суровым, в каждом изгибе бровей и разрезе глаз сквозила такая острая колючесть, что непокорность и свирепость словно были заложены в нем от рождения.
Вдобавок ко всему, за все минувшие дни Шэнь Яогуан так и не видел от него ни единого доброго взгляда — тот вечно выглядел точно так же, как сейчас: свирепый и мрачный, словно собрался разгрызть его кости.
Не мудрено, что он счел этого человека существом недобрым и не ждал от него никаких благих помыслов.
Пожалуй, зрительный контакт затянулся чуть дольше обычного, и Шан Ао от этого заерзал, охваченный каким-то странным неуютным чувством. От этого его и без того мрачное выражение лица сделалось еще отталкивающе: едва остановившись у постели Шэнь Яогуана, он холодно бросил:
— Долго ты еще будешь не пить лекарство? Хочешь помереть во второй раз?
Стать перед старшим и чуть что — угрожать собственной смертью… Этот человек и впрямь был до крайности невоспитан.
Пожалуй, отчасти недоразумения рассеялись, и охватывавшая Шэнь Яогуана настороженность перед стоящим перед ним человеком немного отступила, переменив его душевный настрой. Шэнь Яогуану отчего-то казалось, что в этой яростной и ледяной манере юноши таится смутный намек на мнимую силу, скрывающую слабость.
Шэнь Яогуан поначалу молчал, пытаясь уловить на лице Шан Ао хоть какие-то едва заметные признаки истинных чувств.
Однако, когда он разглядывал людей, во взгляде его помимо воли проступали холод и отчужденность. Под этим прицельным взором лицо Шан Ао постепенно помрачнело, сделавшись еще свирепее, но в то же время в этой свирепости чудилась попытка прикрыть какую-то внутреннюю боль.
— …Я уже говорил: пусть твоя жизнь тебе не дорога, но неужели тебе плевать на жизни всех людей в Секте Шанцин?
Неожиданно для себя Шэнь Яогуан услышал эти слова.
В прошлый раз, услышав подобное, он отнесся к вопросу со всей осмотрительностью, взвешивая возможные исходы, и в какой-то мере опасался спугнуть этого безумца.
Но теперь…
Даже если перед ним свирепый волк с ледяным взглядом, с чего он взял, что тот не пытается запугать окружающих лишь за счет оскаленных клыков?
Шэнь Яогуан чуть помедлил и негромко произнес:
— Я не говорил, что не буду пить.
Шан Ао холодно вперил в него взгляд, храня молчание.
Если не выпить это лекарство прямо сейчас, дальнейший разговор у них явно не клеился.
Шэнь Яогуан с легкой досадой посмотрел на него, взял пиалу и, запрокинув голову, до капли выпил горькое до тошноты зелье.
За всю свою жизнь совершенствующиеся нечасто сталкиваются с необходимостью пить лекарства. Теперь же, обратившись вновь в простого смертного, он приобщался к лекарствам чаще, чем принимал пищу трижды в день.
Он отроду не любил горьких отваров, но понимал, что страх перед горестью — участь любого живого существа. Ребенок станет плакать и отталкивать чашку, но взрослый способен взвесить неизбежное зло и стиснув зубы стерпеть эту мизерную, не стоящую перед лицом болезни и боли пресность.
Проглотив последние капли, он ощутил, как из-за подступившей волны горести в глазах слегка затуманилось. Чуть нахмурившись, он плотно сжал губы, пережидая эту накатывающую волну ожесточенного послевкусия.
В этот момент кто-то грубо выхватил из его рук пустую пиалу и с силой вложил ему в ладонь несколько предметов.
Они были прохладными на ощупь, с гладкой, хрупкой и твердой поверхностью. Всмотревшись, он с изумлением обнаружил, что это несколько свежих, круглых плодов винограда, на которых еще блестели капли росы и легкий белый налет.
Он озадаченно перевел взгляд на Шан Ао.
У него были прихотливые и весьма чистые вкусы, и если среди нечастых лакомств, которые он любил, и находилось что-то особенное, так это как раз был виноград.
Откуда Шан Ао мог об этом знать?
Он смотрел на Шан Ао и видел, как под его взором у того сузились брови — напускное раздражение смешивалось с откровенным смущением.
— Чего уставился? — холодно бросил Шан Ао. — Ешь быстрее. Всего лишь лекарство выпил, а вид такой, будто я твою душу забираю.
Шэнь Яогуану не оставалось ничего иного, как съесть всю горсть винограда.
Сейчас он находился на вершине горного пика, и он не знал, наступила ли в этих краях пора созревания винограда. Однако ягоды казались только что сорванными с лозы — свежие, сочные, переполненные влагою, они таяли во рту.
Тотчас же густой и чистый аромат сладкой мякоти захватил его вкусовые рецепторы, полностью заглушив горький привкус.
Шан Ао молча стоял рядом, наблюдая, как он одну за другой отправляет в рот виноградины. Когда Шэнь Яогуан доел последнюю, тот холодно и сухо обронил:
— А ты смелый. Не боишься, что я тебя отравлю.
— Разве ты отравишь меня? — спросил Шэнь Яогуан.
Шан Ао промолчал, а мгновение спустя процедил сквозь зубы:
— А ты как думаешь?
Шэнь Яогуан ответил:
— Если бы ты хотел меня убить, тебе не было нужды выбирать сегодняшний день.
Лицо Шан Ао по-прежнему оставалось мрачным.
Не понимая, с чем именно тот борется в собственных мыслях, Шэнь Яогуан со всей искренностью продолжил:
— В конце концов, тебе вовсе не обязательно было спасать меня лишь для того, чтобы потом убить во второй раз, верно?
Словно треснула толща льда, и под изломанными узорами трещин проступила рябь на прозрачной глади воды.
Шан Ао опешил, а затем выражение его лица сделалось донельзя странным. Лишь спустя долгое время он ожесточенно переспросил:
— Это я тебя спас?
Теперь Шэнь Яогуан уже не считал его безумным — скорее, этот юноша казался ему до странного простодушным.
Он невольно улыбнулся и парировал вопросом на вопрос:
— Или всё это было самодеятельностью Янь Цзисюаня?
Он не любил смотреться в зеркало и понятия не имел, как выглядит его привычно холодное и отрешенное лицо, когда на нем вдруг расцветает улыбка.
Это было подобно чистейшему снегу, который не видит собственного сияния, или лунному свету, пробивающемуся сквозь облака и не подозревающему о том, сколь он дорог.
Но тот, кто бьется впотьмах долгой ночи, видел его; тот, кто проживает дни в грязи и нечистотах, презрительно глядя на самого себя, — видел его тоже.
Увидев внезапный свет, его уставшие глаза ослепительно вспыхнули от боли, и он невольно отшатнулся назад во тьму, словно страшась, что этот сияющий проблеск окажется лишь иллюзией, заманивающей прямиком в ревущее пламя.
Шэнь Яогуан заметил, как лицо стоявшего перед ним Шан Ао мгновенно окаменело.
— …Запрещаю тебе улыбаться.
Выражение его лица неуловимо помрачнело, брови сошлись на переносице, во взгляде заплясали злые искры. Даже эти три простые слова дались ему с трудом — они были сдавлены за крепко стиснутыми зубами.
— Что? — не понял Шэнь Яогуан.
— Я говорю — не смей улыбаться. С чего вдруг? Нашел над чем потешаться?
Потерявший от наваждения рассудок, с ослепленными от боли глазами, он все же походил на мотылька, летящего на огонь, который из последних сил цеплялся за жалкие крохи разума и с ожесточением цедил сквозь зубы эти слова.
http://bllate.org/book/25671/3062447
Сказали спасибо 0 читателей