— Цзи Сюй! Цзи Сюй!
Ответа не было.
Руки Доцзи дрожали.
Он проверил дыхание — оно еще было.
Очень слабое, но было.
Он подхватил тело на руки и бросился бежать изо всех сил.
Человек на руках казался невероятно легким, голова безвольно повисла, кровь испачкала его целиком: она была на его одежде, на его руках, горячая.
Доцзи еще никогда не казалось, что этот отрезок пути от выхода из переулка до машины такой длинный — настолько долгий, что, казалось, ему не будет конца.
Он уложил Цзи Сюя на заднее сиденье, впопыхах завел мотор и утопил педаль газа в пол.
Зазвонил телефон — это звонил Цыдань.
— Нашел?
— Нашел. — Голос Доцзи был натянут, как струна, и от этого натяжения саднило. — Он потерял сознание, на голове кровь. Помоги связаться с больницей, я скоро буду.
— Какая?
— Ближайшая. Самая ближайшая подойдет.
— Понял, звоню.
Звонок оборвался.
Доцзи бросил взгляд в зеркало заднего вида на человека на заднем сиденье: лицо Цзи Сюя было пугающе бледным, брови слегка хмурились, словно ему снился какой-то кошмар.
— Не спи, не спи... — кричал он, ведя машину, голос его звучал испуганно и хрипло. — Цзи Сюй, твою мать, не смей спать...
Человек на заднем сиденье не отвечал.
Доцзи снова вдавил педаль газа до упора.
Целый час.
Красный огонек над дверью реанимационного отделения наконец погас.
В тот самый миг, когда дверь открылась, Доцзи словно пружиной сорвало со стены.
Он целый час простоял в коридоре, прислонившись к стене, не шевелясь, подобно каменному изваянию.
Ему хотелось броситься вперед, но ноги стали ватными и едва держали.
Он оперся рукой о стену, чтобы не упасть.
Вышедший врач снял маску; это был ханец, его лицо выглядело усталым, но спокойным:
— Ничего страшного, рану уже обработали.
Доцзи услышал, как натянутая струна в его груди немного ослабла.
Он инстинктивно заглянул врачу в глаза, ожидая услышать окончательный вердикт.
Ему доводилось видеть слишком много смертей, и он знал, что врачи порой сначала дают успокоительное, а потом сообщают плохие новости.
Взгляд доктора скользнул по ним обоим — по Доцзи, Цыданю и стоявшим рядом помощникам, — и наконец остановился на Доцзи.
Этот взгляд заставил его сердце сжаться.
— Я бы посоветовал, — врач подбирал слова, понизив голос, — когда пациент придет в себя, найти ему психотерапевта.
— Зачем? — Цыдань не удержался и спросил первым.
Идти к психотерапевту из-за травмы головы? Что-то тут не сходилось.
Доцзи молчал.
Он опустил глаза, его рука, которая все еще мелко дрожала, сжалась в кулак и разжалась.
Он видел шрамы на запястьях Цзи Сюя.
Глубокие и блеклые, похожие на какое-то безмолвное послание.
Тогда он не стал спрашивать, а Цзи Сюй ничего не объяснял.
Их отношения были далеко не на том уровне, чтобы задавать подобные вопросы.
Но теперь эти отметины вдруг заговорили.
Врач взглянул на Доцзи, словно убеждаясь, что тот расслышал, и продолжил:
— Его раны... судя по всему, появились совсем недавно. А потом их снова и снова рвали и давали заживать. Судя по глубине, — его голос стал тише, будто он боялся потревожить что-то хрупкое, — в тот момент... он, должно быть, хотел умереть.
Аварийный светильник в конце коридора моргнул.
— Так что, — врач замолчал и вновь посмотрел Доцзи в лицо, — сможет ли пациент прийти в себя, пока сказать трудно. Физические раны мы залечили, но...
Он не договорил. Некоторые вещи не нуждались в продолжении.
Доцзи услышал свой собственный голос — на удивление спокойный:
— Хорошо, я все устрою.
Врач кивнул и прошел мимо него.
Шаги затихли в дальнем конце коридора — раз за разом, точно удары в самое сердце.
Цыдань приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но проглотил слова.
Он посмотрел на Доцзи со смесью робкого любопытства — он никогда еще не видел своего брата в таком состоянии.
Словно тот стоял на краю пропасти или кто-то сжал его сердце в кулак, готовый в любую секунду раздавить его вдребезги.
Интуиция подсказывала ему, что этот человек по имени Цзи Сюй значит для Доцзи слишком много.
Доцзи не смотрел на него.
Его взгляд был прикован к полуприкрытой двери реанимации, к ее безжизненному белому свету.
В щель пробивался лучик света, ложась на пол мертвенно-бледными бликами.
Он должен был догадаться.
Давно должен был понять.
Ведь Цзи Сюй вечно жался по углам, ведь он смотрел на людей взглядом испуганного зверя, ведь даже когда он улыбался, в уголках его губ сквозила неуверенность.
Ведь те слова, что он бредил в лихорадке, и те недосказанные паузы — всё это кричало о том, что в душе Цзи Сюя кроется рана, кровавая рана.
Ему доводилось встречать немало таких людей, и они лишь раздражали его, на них не хотелось смотреть.
Он думал, что это просто капризы, пустое нытье избалованных горожан, просто...
Он просто никак не ожидал, что кто-то действительно может не хотеть жить.
Его рука, что до сих пор непрерывно дрожала, наконец затихла.
Из реанимации доносилось мерное пиликанье аппаратов.
Доцзи прислонился к стене и медленно закрыл глаза.
Перед мысленным взором вновь возникло бледное лицо Цзи Сюя, каким его привезли сюда, и кровь.
Много крови.
Она испачкала его одежду, его руки, всё, куда падал взгляд.
Это лицо было белым как бумага, губы лишены всякого цвета, глаза закрыты, а на ресницах запеклись капли крови.
Он не хотел, чтобы Цзи Сюй стал следующим мертвецом на его руках.
Это была первая мысль подобного рода с тех пор, как он перетаскал бесчисленное множество жертв у подножия снежных гор.
Раньше, перенося тех людей, он ничего не чувствовал.
Умер так умер — спустили вниз, проводили в последний путь, дело с концом.
В снежных горах каждый год кто-нибудь погибал, он привык.
Но сейчас всё было иначе.
На этот раз он не хотел поднимать ношу.
Не хотел.
— Угораздит же... Удастся ли связаться с его родственниками? — спросил Цыдань.
Доцзи открыл глаза, взгляд его помрачнел.
Он вспомнил то, что Цзи Сюй сказал в прошлый раз в больнице, вспомнил шрамы на его запястьях и страх, мелькнувший в его глазах.
Он свернул с мысли, которую собирался озвучить:
— Не спеши пока, подождем, пока очнется.
Пожалуй, Цзи Сюй не слишком хотел бы, чтобы тот, кого он называл отцом, об этом узнал.
Цыдань не стал расспрашивать дальше и лишь мягко бросил:
— Ладно, поступай как знаешь, а за полицией я присмотрю.
— Хорошо.
Когда состояние Цзи Сюя стабилизировалось, его перевели в обычную палату. Доцзи не ушел — он провел ночь на маленьком диванчике прямо в палате.
Диван оказался коротким, сам он был высоким, ноги не вытягивались, пришлось проспать всю ночь свернувшись калачом, а проснувшись, он почувствовал, что поясницу и все тело ломит.
На второй день Цзи Сюй не пришел в сознание.
Доцзи сидел у кровати, глядя на это бледное лицо. Капельница отсчитывала капли одну за другой, кривая на мониторе сердечного ритма то поднималась, то опускалась, доказывая, что пациент еще жив. Он долго вглядывался в эту линию, боясь, что она вдруг превратится в прямую.
На третий день Цзи Сюй не очнулся.
Доцзи сходил к врачу, и тот сказал, что травма головы и последующая кома — дело нормальное, нужно подождать еще. Он снова вернулся к больничной койке.
На четвертый день Цзи Сюй тоже не проснулся.
Доцзи больше не ходил к врачу. Он сидел на диване и смотрел в окно. За окном росло дерево, ветер срывал с него листья. Он следил за тем, как они падают по одному, оседают на подоконнике, а потом их снова уносит порывом ветра.
Лежавший на постели человек не шевелился, лишь грудь едва заметно вздымалась, свидетельствуя о теплившейся в теле жизни.
Заглядывал Цыдань — принес немного еды, посидел немного и ушел. Перед уходом он похлопал Доцзи по плечу, не сказав ни слова.
В палате снова воцарилась тишина. Было слышно лишь размеренное пиликанье приборов да шелест листьев за окном.
Доцзи очень долго смотрел на человека на кровати.
Он не знал, что Цзи Сюй видит во сне. Что-то хорошее или дурное? Мать, сестру или те призраки прошлого, от которых не хотелось просыпаться?
Он знал лишь одно: он ждет.
Ждет, когда эти глаза откроются.
Сон Цзи Сюя был тяжелым и долгим.
В этом сне было всё.
И хорошее, и плохое, и далекое, и близкое — словно кто-то разрезал на мелкие кусочки минувшие двадцать лет его жизни и разом затолкнул ему в голову.
Ему привиделось, как совсем маленький он стоит в углу гостиной и смотрит, как ссорятся родители.
Тогда они были еще молоды и не умели сдерживаться.
Отец хлопнул дверью и ушел, а мать сидела на диване и разразилась отборной бранью, ее платье смялось, напоминая разодранный дождем цветок.
Потом, с какого-то момента, ругань прекратилась.
Его родители поженились по расчету.
Сначала между ними не было никаких чувств, можно даже сказать, они испытывали друг к другу отвращение: цветущая, полная сил девушка и блистательный, чистый юноша были насильно связаны ради семейного бизнеса.
Знатность родов — равная, способности — равные, внешность — под стать друг другу. Никто не хотел уступать.
Но в какой-то момент отношение Цзи Тина к Жэнь Байцинь изменилось.
Цзи Сюй помнил тот день.
Вернувшись после школы домой, он застал отца — тот редко бывал дома в такое время — и тот подозвал его к себе, чтобы поговорить о прошлом.
Сидя у отца на коленях, он слушал, как тот произнес никогда прежде не звучавшей в его голосе нежной ноткой:
— В тот день твоя мама ворвалась с людьми в конференц-зал и так отчитала этих стариков, что те боялись рот открыть, — и тогда я понял, что влюбился в нее.
В тот год семью Цзи подставили деловые партнеры, акции резко рухнули, и старейшины возложили всю вину на Цзи Тина, только-только принявшего дела компании.
Эту кучу проблем свалили на него, явно желая заставить уйти в отставку.
Сидя в конференц-зале, он уже был готов смириться со своей судьбой.
Дверь распахнулась.
Жэнь Байцинь вошла во главе телохранителей семьи Жэнь, словно сошедшее с небес божество.
Она выложила свое приданое, чтобы заткнуть эту бездонную дыру.
В последней графе контракта значилось: добровольный дар.
Восемь миллиардов.
Добровольный дар.
Жэнь Байцинь восемью миллиардами взломала сердце двадцатипятилетнего мужчины.
С тех пор эта красивая история разнеслась по всем кругам.
Не было человека, который не знал бы, что глава семьи Цзи боготворит свою жену.
http://bllate.org/book/25596/3052647
Сказали спасибо 0 читателей