Готовый перевод The Limit Approaches / Последний отсчёт: Выжить любой ценой: Глава 3

Два дня отказа от борьбы:

Шестнадцатый год правления Тяньхэ, осень. Утренняя роза холодеет, дикие гуси летят на юг.

Прекрасная пора для возвращения старых друзей в столицу.

Ранним утром в туманной дымке городские стены погружены в тишину. По улице Удин-цзе, удаляясь и приближаясь, двигался огромный кортеж, столь длинный, что казалось, будто у него нет конца. Дорогу расчищали специально выделенные люди, ударяя в гонги и разгоняя зевак. Кортеж несся на всех парах, с шумом проносясь по широкой дороге. Миновав ворота Шэньцхэ-мэнь на севере Юнцзи, он устремился прямиком на юг — в Дагунфан, где плотно жались друг к другу особняки сановников.

Прохожие даже не успели толком разглядеть три флага на головных повозках: в глаза бросалась лишь взлетающая от копыт пыль, а в ушах стоял стук колес и ржание коней.

Ни высокие скакуны, ни роскошные кузова повозок не шли ни в какое сравнение с той ни с чем несравнимой небрежной властностью.

По левую руку от улицы Удин-цзе располагалась главная база двухсоттысячного столичного гарнизона, а по правую — аллея славы, возведенная специально для сподвижников-основателей государства. Происхождение каждого из этих мест было внушительнее и страшнее предыдущего, однако все они были вынуждены прикусить языки, лишь услышав о хозяине этого кортежа.

— Это же возвращается Чжэннаньский князь!

— …Кто?

— Да тот самый Ци Ифэй, великое предзнаменование счастья.

Ци Ифэй — внук старшего сановника в прямом поколении, ходячая звезда удачи.

Сам Сын Неба, Император Тяньхэ, милостиво пожаловал ему титул удельного князя без закрепленных земель и без права наследования, однако с вечной верительной биркой и правом на жалованье. Это был поистине высочайший внеранговый титул, при встрече с которым любой чиновник обязан был отвесить поклон и почтительно выразить почтение.

Услышав это, многие, пожалуй, зададутся вопросом: Ци Ифэю едва исполнилось шестнадцать, он ровесник девиза Тяньхэ, какими же заслугами он заслужил столь беспрецедентное исключение со стороны императора?

Военными подвигами? Спасением императора? Или тенью предков?

Нет, вовсе нет. Все дело лишь в том, как он родился.

Точнее говоря, в удачном дне его рождения.

В день появления Ци Ифэя на свет всё вокруг казалось необычным. Сначала ровно десять дней и ночей подряд лил сильный дождь, который внезапно прекратился. Вода затопила почти половину города Юнцзи, и лишь клан Ци не пострадал ни капли; затем, когда солнце разогнало мрак, с востока явилось знамение с дивным зверем, а землю окутало семицветное сияние; и наконец, в столицу наконец-то доставили долгожданную весть о великой победе на границе — великий полководец прорвался сквозь тернии и полностью истребил северных варваров, угрожавших рубежам!

— Прекрасно!

Император Тяньхэ уже состарился и с рождения был суеверен: даже решая, стоит ли сегодня проводить утренний приход, он приказывал гадалкам делать расчеты. Услышав о столь благой вести, он, разумеется, счел должным проявить вежливое суеверие.

В этот самый момент благородная супруга Ци, пришедшая с поздравлениями, словно бы в растерянности объявила, что это двойная радость: законная жена из ее клана Ци в этот самый день произвела на свет двойняшек — мальчика и девочку.

Старый император любил поломать голову над всякими загадками и решил, что между этими событиями непременно есть причинно-следственная связь: сын и дочь вместе образуют благополучие, разве это не знамение? Великое знамение! Величайшее знамение на свете!

Старый император, привыкший не откладывать мысли в долгий ящик, тут же издал указ на весь мир, пожаловав близнецам внеочередные титулы: мальчику — цзюньвана, а девочке — чжуцзюнь.

Столь абсурдный поступок и столь причудливый ход мыслей потрясли весь императорский двор. Но если подумать хорошенько, это вполне в духе Императора Тяньхэ. Уговаривать его было бесполезно: Император Тяньхэ вовсе не был заурядным распутным правителем — он слыл самовластным тираном, продвигавшим угодных людей и управлявшим страной при помощи безжалостных чиновников.

Обычно в такой момент следовало бы рассказать о том, как юный цзюньван страдал от собственной славы, как отчаянно пытался избавиться от ореола великого предзнаменования и как старался благодаря собственным усилиям добиться упорного прогресса и заслужить подлинное признание.

Но… Ци Ифэй был не из таких.

Он считал, что быть обычной ленивой рыбой — это просто замечательно, и ни капли не хотел, чтобы его имя звучало при дворе и в народе.

Прежде чем стать юным цзюньваном, Ци Ифэй в прошлой жизни уже прожил один век — в современности. Переродившись в мире Великой Ци через переселение души в младенца, поначалу он не сохранил воспоминаний, унаследовав лишь безмятежный характер ленивой рыбы. Подобно обычным отпрыскам знатных семей феодального сословия, он плыл по течению, беззаботно взрослея среди нарядных одежд и сытой жизни.

Ци Ифэй получил титул в полгода, в шесть лет пошел учиться, а в четырнадцать выдал родную старшую сестру замуж далеко от дома.

И вот, проводя ее тогда, он отсутствовал вплоть до своих шестнадцати лет.

Спустя два года он наконец вернулся. Он должен был прибыть в столицу как раз в день своего шестнадцатого рождения, однако в пути произошло событие, перевернувшее всё: к нему вернулись воспоминания прошлой жизни, и эта суматоха задержала его вплоть до нынешнего дня.

Картины прошлой жизни вихрем хлынули в сознание, заполнив разум Ци Ифэя. Объем информации оказался настолько огромным, что он не смог с ним справиться, и его голову пронзила невыносимая боль. Позднее боль стала столь сильной, что ему хотелось схватить первую попавшуюся шпильку служанки и вонзить себе в глаза — лишь бы это помогло унять страдания. Разумеется, в подобном состоянии продолжать утомительное путешествие было невозможно.

Но в один прекрасный день цвет лица Ци Ифэя утром немного улучшился, а уже во второй половине дня он погрузился в забытье и окончательно потерял сознание.

Это до смерти перепугало всех преданных слуг клана Ци. Потеряв всякую надежду и не зная, что предпринять, они решили мчаться во весь опор обратно в Юнцзи. По крайней мере… по крайней мере позволить внуку, который с самого детства не знал лишений, умереть в относительной легкости — умереть в его роскошном и богатом особняке удельного князя, умереть на высоких кроватях с мягкими подушками. Во всяком случае, это было куда лучше, чем испустить дух на чужбине и превратиться в одинокого бродячего призрака.

Никто из них не желал Ци Ифэю зла, но ситуация складывалась именно так: как ни посмотри, а Ци Ифэй выглядел так, будто после кратковременного проблеска перед смертью он собирался отдать Богу душу.

Несколько служанок, которые с самого детства неотступно ухаживали за Ци Ифэем, выплакали свои миндалевидные глаза до того, что они опухли и стали похожи на персики. Ухаживая за ним в повозке, они молча молились богам и Будде: «Продержись еще немного, еще совсем чуть-чуть, мы уже почти дома».

Именно поэтому кортеж Ци Ифэя несся вперед на предельной скорости.

Когда повозка свернула на главную улицу и почти поравнялась с Башней Юэцзян, Ци Ифэй медленно открыл глаза. Сначала едва затрепетали его похожие на черных бабочек ресницы, а затем слух наполнился плачем служанок и конским ржанием стражников, правивших конями. Гудящий шум в голове еще не до конца утих, однако он всё же заставил себя заговорить, хриплым голосом, словно ободранным о наждачную бумагу:

— Стоять!

Весь мир мгновенно затих.

Под протяжное конское «но-о-о!» качавшаяся из стороны в сторону повозка, казалось, готовая в любой момент выбросить пассажиров наружу, наконец остановилась. Умолк и предупредительный стук гонгов, возвещавших о проезде знати, — все вокруг замерли, не смея шевельнуться.

Ци Ифэй не стал спрашивать, где они находятся, и не интересовался текущей обстановкой. Хотя до этого он всё время держал глаза закрытыми, он уже успел постепенно уловить то, что происходило вокруг, а также понял, какую глупость совершили служанки в порыве спасти своего господина.

— Быстрая езда по многолюдным улицам карается смертной казнью по закону!

Законы Великой Ци суровы, а наказания прописаны до мельчайших деталей. Ци Ифэй вовсе не пытался пугать людей — он констатировал чистую правду.

— Вы хотите, чтобы цензоры загрызли меня до смерти своими доносами?!

— Но… но… — Цзя Кэ, самая смелая среди служанок, набралась храбрости и ответила: — Молодой господин тяжело болен, обстоятельства требуют срочных мер, а господин Чжао сказал… сказал, что всё будет хорошо.

Ци Ифэй прижал руку к груди, едва не выплюнув полстакана крови от такого ответа.

С тех пор как в раннем возрасте он получил внеочередной титул, он казался окруженным всеобщей завистью и восхищением, но на деле находился на краю пропасти. Бесчисленное множество старых хрычей, которым не нравилось происходящее, только и ждали случая ухватить клан Ци за хвост.

Не уходя далеко за примерами, возьмем недавнее прошлое. Два года назад лишь из-за того, что его старшая сестра вышла замуж за молодого генерала из клана Сыту, кое-кто подал на имя императора петицию с обвинением в сговоре гражданских и военных чинов, утверждая, что сие требует бдительности. Доносы тогда сыпались к императорскому трону точно снег.

А теперь, спустя два года, появится весть о том, что он устраивает скачки на лошадях по улицам и попирает законы. Разве те люди не испытают коллективный экстаз и не сойдут с ума от радости?

Служанки клана Ци с детства проходили строгую подготовку, отличались преданностью и надежностью, и при обычных обстоятельствах они ни за что не приняли бы столь опрометчивого решения. Видимо, кто-то отдал приказ, не раздумывая.

— Позовите ко мне Чжао Ачоу!

Чжао Ачоу некогда был прислан благородной супругой Ци, когда Ци Ифэй покидал столицу, под предлогом беспокойства за безопасность брата и сестры. Этот Чжао Ачоу действительно обладал выдающимся боевым мастерством, но, привыкнув к самодурству благородной супруги Ци, неизменно вел себя заносчиво, совершенно не задумываясь о последствиях. Связываться с ним было опасно, прогнать — нельзя, а опасаясь новых неприятностей от него, Ци Ифэю всю дорогу приходилось обращаться с Чжао Ачоу как с изваянием Будды.

Он два года принимал всевозможные меры предосторожности и проявлял крайнюю осторожность, но никак не ожидал, что в конце концов всё равно предоставит тому сцену для совершения столь грубой ошибки.

Когда Чжао Ачоу подошел по зову, Ци Ифэй уже с трудом поднялся на ноги.

Погода ранней осени еще не отличалась сильным холодом, тем не менее он накинул на плечи лисью шубу и, казалось, совершенно лишенный костей, бессильно прислонился к дверному проему, устроившись на козлах повозки. И без того благородное и изысканное лицо в обрамлении ярко-красного мехового воротника выглядело еще более величественным, а каждое заданное с вопросом слово звучало весомо:

— Чжао Ачоу, неужели ты настолько ни во что не ставишь законы?

— Твой хозяин так тебя учил?

— Ты до такой степени жаждешь сжить меня со свету?!

— Ваша светлость, служанка не виновата!

Да, Чжао Ачоу обладал высоким боевым искусством, но при этом именовал себя служанкой... будучи при этом евнухом.

— Князь потерял сознание, и служанка, охваченная тревогой, желала лишь как можно скорее вернуться в столицу за лекарями, — оправдывался Чжао Ачоу. — Мы специально выбрали раннее утро, когда на улицах почти никого не было, и всю дорогу стучали в гонги, расчищая путь, так что сильного столкновения произойти не должно было. И даже если предположить худшее, девушки во главе с Цзя Кэ проявили заботу и заранее подготобили компенсацию.

Прямо следом за кортежем двигалась небольшая зеленая повозка с символикой клана Ци: она по очереди останавливалась у придорожных лавок и подходила к прохожим, пострадавшим от движения кортежа, чтобы принести извинения и предложить возмещение убытков.

Каждому полагался бумажный пакет, проштампованный эмблемой с иероглифом Ци. Внутри не было ничего особенного — лишь немного медных монет, несколько приграничных сладостей и пара слов благодарности с пожеланиями благополучия. Нравы в Великой Ци просты и доброжелательны, а Юнцзи к тому же находился подножием императорского трона, где во время выездов из дома неизменно доводилось сталкиваться с надменными и властными отпрысками императорской крови. Не говоря уже о столь цивилизованном способе компенсации, — при встрече с теми, кто не предлагает возмещения, но зато устраивает облавы на улицах, простые люди почитали за великое счастье отделаться легким испугом и выражали глубокую благодарность.

Теперь же зеваки, окружившие место остановки из-за устроенного Ци Ифэем выговора слуге, согласно кивали, наперебой расхваливая происходящее и заявляя, что они чрезвычайно довольны.

Однако простой народ мог быть доволен, а вот Ци Ифэй не мог позволить себе успокоиться на этом, полагая, что всё обошлось.

Нынешний Юнцзи уже не был прежним.

Незадолго до того, как к Ци Ифэю вернулись воспоминания, он получил наставление от деда. Император перенес инсульт, благородная супруга скончалась, а принцы затаились в ожидании удобного момента. Обстановка в столице была полна скрытых угроз и переменчива. Клан Ци все считали преданными сторонниками второго принца, и любой их шаг мог стать поводом для нападок со стороны недоброжелателей. Ошибёшься хоть на шаг — и окажешься на тонком льду.

— И что же мне с тобой делать? — пробормотал Ци Ифэй. Благородная супруга уже ушла из жизни, и обращение с ее прежними людьми стало еще более щекотливым делом. Возвышать нельзя, наказывать тоже, а соблюсти меру при их усмирении крайне трудно.

— Служанка сознает, что сие противоречит законам, но ведь действовала исключительно из заботы о вашей безопасности, Ваша светлость. — Чжао Ачоу прекрасно понимал, что после смерти благородной супруги он превратился в ничто, а потому отчаянно заискивал перед Ци Ифэем, пытаясь отыскать себе новое надежное покровительство. К сожалению, его искусство льстить оказалось недостаточно тонким и привело лишь к тому, что он угодил впросак.

Не успел Ци Ифэй ответить, как перед его глазами вдруг всё поплыло.

В поле зрения, словно на давно не включавшемся старом телевизоре, побежали рябь и помехи, а весь мир закружился в водовороте.

К счастью, он вовремя успел крепко опереться рукой о деревянный каркас повозки, и даже его бледные тонкие пальцы с четко проступившими суставами выражали крайнее напряжение.

Ци Ифэй резко тряхнул головой, пережив эту пронзительную боль, и когда снова взглянул вперед, прямо перед его глазами из ниоткуда возникла строчка мелких кроваво-красных букв:

— …???

Не успел Ци Ифэй толком разобрать, что было написано в тех словах: «…Осталось еще десять дней», — как кровавые знаки снова с искажением растворились прямо перед его взором. Следом за этим тишину разорвал приятный звук, напоминавший легкий перебор струн цитры.

— Передать в столичную управу — это будет справедливее всего.

— Только вот интересно, пожелает ли цзюньван Ци расстаться с этим человеком, не станет ли жалеть?

Когда Ци Ифэй вновь поднял голову и обвел взглядом толпу, человека, произнесшего эти слова, уже и след простыл. Ему лишь смутно удалось заметить стройную фигуру высокородного юноши в простых одеждах, скрывавшего свое благородное происхождение, который в сопровождении расчищавших дорогу слуг удалялся против течения толпы.

***

Этой же ночью во Дворце Чунхуа ярко горели дворцовые светильники, заливая пустые просторы величественных палат ярким дневным светом.

Сведения доходили до Ци Ифэя с некоторым опозданием. После нескольких дней кровопролитных столкновений борьба за власть в этой императорской цитадели, возвышающейся на холме наподобие свернувшегося дракона, уже давным-давно завершилась, вернув императорской обители былое великолепие и приветствуя ее истинного хозяина.

Регент. Седьмой принц. Вэнь Цзуй.

Вэнь Цзуй сидел в одиночестве перед стеллажом с редкими древностями, размышляя над докладом подчиненных о том, что молодой цзюньван из клана Ци действительно взял и отправил Чжао Ачоу в управу Тяньнин, что шло вразрез со слухами о его избалованности.

Прямо сейчас Вэнь Цзуй крутил в пальцах медную монету с надписью Тяньнань тунбао. Именно такие монеты служанки клана Ци раздавали прохожим в качестве компенсации — их отчеканили специально в тот год, когда родились брат и сестра из клана Ци. Император Тяньхэ пожаловал им столько золота и серебра, сколько они не смогли бы истратить за всю жизнь, а заодно предусмотрительно заготовил медные монеты для раздачи щедрых подаяний. Монеты делились на два вида: Тяньнань и Дибэй. На той, что лежала перед ним, отчетливо отпечатался глубокий след, принадлежавший исключительно Ци Ифэю.

Ци Ифэй…

Это была юношеская мечта, которую Вэнь Цзуй уже почти забыл, но сегодня под Башней Юэцзян, среди суеты и шума столицы, они вновь встретились посреди опадающих цветов.

С тех пор прошло немало лет, и юный цзюньван стал еще красивее, чем два года назад.

Воспоминания хлынули потоком, подобно приливу. Вэнь Цзуй переоценил собственные силы и недооценил противника.

Разве можно было забыть этот ослепительный, подобный утренней заре облик, сияющий чистым нефритовым светом? Линия от губ до подбородока отличалась идеальными пропорциями и изящным изгибом — к ней так и тянуло прикоснуться пальцами, чтобы сотворить что-нибудь эдакое.

http://bllate.org/book/25452/3034617