Готовый перевод I'm a Heartthrob [Quick Transmigration] / Император, сводящий с ума: Путешествия по мирам: Глава 7

Инь Чэнцзюэ, разумеется, должен был взять с собой личную стражу.

Хотя они собирались на прогулку за пределы дворца, собственная безопасность тоже имела немалое значение.

Как и говорил Линь Фу, хотя мало кто по-настоящему знал его в лицо и видел прежде, всё же следовало соблюдать осторожность.

Инь Чэнцзюэ сменил одеяние на более простое, приказал телохранителям сопровождать его и вместе с Ао Цином отправился из дворца.

Линь Фу, само собой, был отправлен обратно во дворец — присматривать за Сяобаем.

Сяобай был ужасно привередлив в еде: если её предлагал кто-то незнакомый, он наотрез отказывался что-либо брать.

На Инь Чэнцзюэ было надето светло-белое платье, на манёрах которого вышили драконий узор, но поскольку использовались бледно-золотые нити, узор выглядел крошечным, и, если не присматриваться вплотную, заметить его было практически невозможно.

Инь Чэнцзюэ подошел к экипажу и уже собирался подняться внутрь, как вдруг заметил, что Ао Цин протягивает ему руку.

Инь Чэнцзюэ оглянулся на него, а тот лишь легко улыбнулся:

— Ваше Величество, позвольте вашему слуге помочь вам подняться.

Услышав это, Император ничего особенного не подумал. Он привык, что за ним всегда ухаживают, а потому подобные слова ничуть не заставили его заподозрить Ао Цина в каких-то скрытых замыслах.

Поэтому он совершенно естественно протянул руку, позволяя Ао Цину помочь ему забраться в повозку.

— Когда ваш слуга собирался в путь, удалось подготовить лишь этот экипаж, так что прошу прощения за тесноту, Ваше Величество.

Пространства внутри повозки изначально было вполне достаточно, однако, когда Ао Цин помогал ему подниматься, он оказался непозволительно близко.

Настолько близко, что, казалось, можно было расслышать тихое дыхание друг друга.

Инь Чэнцзюэ не привык к столь тесному сближению с людьми, но прежде чем он успел хоть как-то отреагировать, Ао Цин благоразумно отпрянул, увеличивая расстояние между ними.

Вспомнив только что ощутимое тепло чужого дыхания, Ао Цин на мгновение отвлекся, но, заметив на лице Инь Чэнцзюэ явное облегчение, его сердце невольно кольнуло легкое разочарование.

Спустя мгновение до него донесся голос Инь Чэнцзюэ:

— Оказавшись за стенами дворца, нам нет нужды обращаться друг к другу в соответствии с нашими титулами государя и подданного. Пусть всё идет своим чередом, ведите себя непринужденно.

Подождав немного и не дождавшись ответа, Инь Чэнцзюэ невольно поднял глаза и обнаружил, что этот человек снова смотрит на него тем же взглядом, что и при их первой встрече.

— Что такое? — холодно спросил он.

— Тогда... как твой слуга... как мне называть тебя? — осторожно поинтересовался Ао Цин.

Услышав это, Инь Чэнцзюэ слегка замер: вопрос о том, как именно обращаться друг к другу, и вправду оказался непростым.

— Иньинь. — Он услышал, как кто-то назвал его так.

Так в далеком детстве звали его родители.

Он уже очень давно не слышал, чтобы кто-то так к нему обращался...

Инь Чэнцзюэ лишь на краткий миг погрузился в воспоминания, но тут же взял себя в руки. Он посмотрел на Ао Цина своими прекрасными глазами, и его бесстрастный взгляд казался молчаливым протестом.

Собеседник же ни капли не смутился его ледяного выражения лица, а лишь лучезарно улыбнулся и снова произнес:

— Иньинь.

Инь Чэнцзюэ поленился отвечать этому человеку, который вел себя так вольготно.

Вскоре карета остановилась.

Пункт назначения был достигнут.

На сей раз Инь Чэнцзюэ проигнорировал протянутую ему руку Ао Цина. Он решительно выпрыгнул из экипажа и, уже собираясь уходить, приблизился к Ао Цину и бесстрастно добавил:

— Неплохо плачешь.

Ао Цин мгновенно остолбенел.

Пока он приходил в себя, Инь Чэнцзюэ уже успел удалиться.

Глядя на белую фигуру невдалеке, он подумал: неужели император только что пошутил над ним?

Означает ли это, что дистанция между ними стала еще чуточку ближе?

Инь Чэнцзюэ впервые видел столь оживленную картину.

В отличие от праздничного веселья в императорском дворе, где все вокруг словно носили маски, а слова — плакали они или смеялись — всегда расходились с истинными мыслями.

Хотя Инь Чэнцзюэ был окружен заботой и огражден от невзгод, слепцом он не являлся.

Он всегда отчетливо видел, кто говорит искренне, а кто кривит душой.

Во дворце вообще не осталось по-настоящему чистых и наивных людей.

Инь Чэнцзюэ сохранил способность относиться к людям искренне, но эта искренность предназначалась далеко не каждому.

Глядя на улыбки на лицах простых горожан, он невольно ощутил, как в его собственных глазах теплится мягкая улыбка, а всё его обличье становится невероятно умиротворенным.

Телохранители держались на почтительном расстоянии — ни близко, ни далеко, занимая позиции, с которых они могли защищать господина, не привлекая излишнего внимания прохожих.

Заметив редкую улыбку на лице Инь Чэнцзюэ, Ао Цин почувствовал, как на душе у него тоже теплеет.

Поддавшись какому-то внезапному порыву, он вдруг схватил Инь Чэнцзюэ за руку и потащил за собой.

Ао Цин сжимал его руку легко, опасаясь причинить боль, намеренно уменьшая нажим, но всё же держал крепко, не давая вырваться.

Он был умом не обделен, всегда выбирал самые подходящие моменты для проверки границ терпения Инь Чэнцзюэ и четко знал, когда следует вовремя отпустить руку.

Инь Чэнцзюэ же обладал еще более острым умом: все попытки прощупать почву со стороны Ао Цина не были для него секретом, он с самого начала видел насквозь все его намерения.

И всё же поведение Ао Цина казалось несколько странным.

Он не походил на тех людей из прошлого, которые любыми правдами и неправдами пытались угодить ему, — в его глазах не было корысти.

Инь Чэнцзюэ решил посмотреть, к чему тот клонит.

Каково же было его удивление, когда Ао Цин просто привел его к небольшому уличному лотку и остановился.

Из-за быстрого бега бледные от природы щеки Инь Чэнцзюэ покрылись легким румянцем, похожим на вечернюю зарю на горизонте, придавая его облику удивительное очарование.

Когда его дыхание выровнялось, цвет кожи постепенно вернулся к прежнему.

Увидев, что Ао Цин по-прежнему не выпускает его руку, Инь Чэнцзюэ легко дернул запястье и высвободил пальцы.

Ао Цин снова засмотрелся на Императора и погрузился в оцепенение, и лишь когда тот отнял руку, он осознал, что только что перешел дозволенные границы.

Рассердил Императора по неосторожности, судя по всему, в будущем ему больше не представится возможности подержать его за руку, — уныло подумал Ао Цин.

Впрочем, он не принадлежал к числу тех, кто легко сдается: погручинившись всего мгновение, он вновь воспрянул духом и, вспомнив, зачем именно хотел привести сюда Иньиня, тут же произнес:

— Разве эти фонари здесь не прекрасны?

Пока Ао Цин говорил, Инь Чэнцзюэ уже успел некоторое время поразглядывать этот лоток. Услышав слова спутника, он с одобрением кивнул:

— Работа выполнена весьма искусно.

Выставленные здесь праздничные фонари отличались тончайшей ручной работой, а пейзажи, нарисованные на них, обладали неповторимым очарованием. Особенно хорош был фонарь прямо перед глазами Инь Чэнцзюэ: мастерство художника поражало воображение — всего несколько штрихов кисти создавали чарующую картину.

Тонкая роса лишь капает едва, долгая ночь делит поровну долгие книги. Павильоны обвивают воды, а заоблачная обитель бессмертных вздымается на мириады чжанов ввысь. — Инь Чэнцзюэ мысленно процитировал строки, начертанные на бумажном фонаре.

Пока их внимание было полностью поглощено этим фонарем, торговец пришел в такой восторг, будто ему в руки попало бесценное сокровище, и заговорил:

— Этот фонарь оставил здесь один благородный господин со словами, что он предназначен для человека, с которым у него есть кармическая связь.

Он снял висевший фонарь и протянул его Инь Чэнцзюэ:

— Раз уж этот молодой господин оценил стихи на нем, пусть фонарь достанется вам.

Инь Чэнцзюэ принял вещь, чувствуя некоторую растерянность: ему впервые доводилось видеть, чтобы кто-то так просто и напрямую вручал ему подарок.

С наступлением сумерек свет внутри фонаря то затухал, то разгорался ярче, но когда он оказался в руках Инь Чэнцзюэ, сияние вдруг вспыхнуло с новой силой.

Инь Чэнцзюэ с любопытством разглядывал фонарный свет, отблески которого делали его лицо прекраснее персиковых цветов.

А тем временем Ао Цин передал торговцу несколько медных монет со словами:

— Если вы не возьмете плату, мой друг не сможет спокойно забрать эту вещь с собой.

Торговец, пряча монеты за пазуху, наперебой рассыпался в благодарностях.

— Пойдемте, — подал голос Ао Цин, — скоро стемнеет, чуть позже на реке будут запускать плавучие фонари. Пойдем взглянем.

С этими словами он попытался снова взять маленького Императора за руку.

Внимание Инь Чэнцзюэ было целиком приковано к фонарю, и он даже не заметил, как Ао Цин перехватил его свободную руку, продолжая в задумчивости смотреть на рисунки и стихи, мысленно постигая их глубокий смысл.

Вскоре после того, как они ушли, к этому же торговому лотку приблизился некто.

На человеке было лазурное одеяние, держался он с изысканной учтивостью, а его манеры выдавали в нем незаурядного человека.

Увидев его, торговец улыбнулся:

— Молодой господин, какое совпадение, ваш фонарь только что забрал другой покупатель.

Тот кивнул, и его взгляд как раз упал на удаляющиеся силуэты Инь Чэнцзюэ и его спутника.

— И впрямь книжный червь, — с легкой улыбкой произнес он.

…

Когда Инь Чэнцзюэ и Ао Цин подошли к реке, уже совсем стемнело.

Набережная канала кишела людьми — здесь собралось бесчисленное множество народу, все держали в руках бумажные фонарики, спеша пустить их по воде, чтобы загадать сокровщенное желание или помолиться о благополучии своих семей.

Инь Чэнцзюэ передал добытый фонарь стражникам: на берегу было слишком людно, и если бы он продолжал носить его сам, то наверняка повредил бы хрупкую вещь.

Какая-то девочка попыталась сунуть в руки Инь Чэнцзюэ еще не зажженный водный фонарик, но Ао Цин перехватил ее жест. Девочка смущенно и застенчиво посмотрела на молодого Императора, словно вымаливая, чтобы он принял этот дар.

Инь Чэнцзюэ не понимал значения этого поступка, но Ао Цин уже вернул фонарик владелице, бросив:

— Он не возьмет его.

Лицо малышки, до этого залитое краской смущения, мгновенно побледнело. Она ошеломленно уставилась на Инь Чэнцзюэ, и в её глазах начали собираться слезы.

Затем она крепко сжала свой фонарик, свирепо зыркнула на Ао Цина и бросила в сердцах:

— Какое тебе дело до чужих дел!

После чего обиженно умчалась прочь.

Ао Цин потрепал себя по носу, кашлянул и пояснил:

— Иньинь, ты редко бываешь за пределами дворца, поэтому, должно быть, не знаешь: у нас есть такой обычай. В Праздник фонарей, если девушка встречает того, кто ей по сердцу, она дарит ему незажженный речной фонарик. Если юноша принимает его, это означает его согласие на брак. Тогда они вместе спускают фонарики на воду городской реки и смотрят, как те уплывают вместе, — верили, что после этого чувства двоих будут длиться вечно.

Заметив, что Инь Чэнцзюэ по-прежнему пристально смотрит на него, Ао Цин сбавил тон и виновато добавил:

— Я ведь о тебе забочусь... С твоими талантами и внешностью тебе в пару должен достаться лишь лучший из лучших.

Например, я... — мысленно дорисовал этот человек.

Не успели они толком осмотреться, как к Инь Чэнцзюэ снова попытались подойти несколько девиц с фонариками в руках. У Ао Цина не оставалось выбора, кроме как снова схватить Инь Чэнцзюэ за руку и броситься бежать.

Наконец они добрались до более уединенного и малолюдного места.

Из-за спешки одежды Ао Цина растрепались на ветру, и сам он выглядел несколько потрепанным.

Глядя на этот нелепый вид Ао Цина, Инь Чэнцзюэ не удержался и рассмеялся.

Хотя Ао Цин не понимал истинной причины смеха Инь Чэнцзюэ, вид его радостного лица заставил его самого расхохотаться в ответ.

— Пойдем пустим водные фонари. — Во время недавнего бегства у Ао Цина откуда-то оказался еще один речной фонарик. Он протянул его юному императору со словами: — Можешь написать на нем свое заветное желание.

Протягивая вещь Инь Чэнцзюэ, он испытывал сильнейшее волнение, и его ладони даже вспотели.

Приняв фонарь, Инь Чэнцзюэ поинтересовался:

— Есть кисть?

Ао Цин резко выдохнул с облегчением и поспешно ответил:

— Есть, конечно есть!

Он протянул юноше тушь и кисть, наблюдая, как тот неторопливо выводит иероглифы.

Его почерк скользил по бумаге легко и свободно, словно облака и дымка, неся в себе неповторимый благородный стержень.

Закончив писать, он поднял фонарик, посмотрел на Ао Цина и спросил:

— Теперь нужно идти к воде?

Ао Цин кивнул.

Они подошли к кромке воды, и Инь Чэнцзюэ, воспользовавшись кремнем, зажег фитиль водного фонарика, после чего бережно опустил его на гладь реки, провожая взглядом.

Вскоре его фонарек затерялся среди множества других.

Ао Цин не отрывал глаз от уплывающего огонька, а в голове у него витали те самые слова, что он произнес совсем недавно:

— В Праздник фонарей подарить незажженный фонарик тому, к кому лежит душа, пустить их вместе по течению... чтобы чувства двоих длились вечно.

Вечно, бесконечно...

http://bllate.org/book/25449/3034325