Янь Мо пристально смотрел в глаза Рафаэля, словно силой своего взгляда пытаясь заглянуть в самую душу собеседника. Раньше он всегда держался с Рафаэлем мягко, совсем не так, как сейчас — напористо и так, словно не мог дождаться ответа.
Сейчас они застыли в такой позе: Янь Мо опирался правой рукой о постель чуть выше Рафаэля, а левую положил тому на грудь, чувствуя, как бьется чужое сердце. Янь Мо внимательно разглядывал знакомое лицо, пытаясь отыскать хоть какие-то следы в чертах, которые казались неизменными с самого начала.
Однако в конце концов он так ничего и не разглядел, лишь молча прижался щекой к груди Рафаэля, прислушиваясь к мерным и сильным ударам сердца.
Теплое дыхание овевало почти обнаженную грудь, вызывая легкую дрожь. Немного хриплый и низкий голос юноши доносился словно из глубины, в нем сквозило какое-то колдовское очарование, и он упрямо повторил прежний вопрос:
— Скажи ему, что все это было лишь пари, что любовь — вещь ненадежная изначально. Разве не таков был твой изначальный план? Почему ты не можешь это произнести?
Рафаэль приоткрыл рот. Голос в глубине души словно подгонял его выложить всю правду, но с языка не срывалось ни единого слова.
Хотя изначально все это затевалось ради шутки, шутливого пари, и он был уверен в своей победе, Рафаэль и помыслить не мог, что проигравшим в итоге окажется он сам.
До того как изведать эти чувства, он, пожалуй, презирал их, но стоило хоть раз их испытать, как он уже не мог отпустить то, что обрел. Любовь жрецам запрещена: они должны отдавать божествам и тело, и душу, а появление чувств означает измену богам. Именно поэтому существовало нерушимое правило: людям из Храма запрещалось влюбляться в тех, кто пришел из внешнего мира.
Но в правилах ничего не говорилось о том, что нельзя полюбить кого-то из самого Храма — например, преемника на посту верховного жреца. Любовь не подходит жрецам, и одной лишь разницы в возрасте было достаточно, чтобы заставить их отказаться от подобных мыслей.
Слишком взрослые быстро старели и увядали, а те, кто был слишком юн, казались им глупыми и наивными просто в силу отсутствия жизненного опыта. За исключением особ королевской крови, которым они служили, жрецы практически ни к кому не питали глубоких чувств — ни дружеских, ни родственных, вообще ни к кому.
Позже, когда жрецы начали совмещать свои обязанности с должностью первого министра, они становились все мудрее и проницательнее в человеческих делах, но при этом все меньше верили в так называемую любовь. До встречи с Янь Мо Рафаэль искренне верил, что и сам не нуждается ни в каких чувствах.
Чтобы быть хорошим жрецом, он даже регулярно принимал созданное им самим снадобье, раз за разом притупляя собственные эмоции — до тех пор, пока яркие, врезавшиеся в память картины не блекли, не стирались в его голове окончательно. Шли годы, и со временем он потерял способность испытывать хоть какие-то чувства к окружающим людям даже без помощи лекарств. Подобно любому другому жрецу, Рафаэль смотрел на простых смертных лишь с жалостью и ни с чем больше — до самого появления Янь Мо.
Янь Мо был другим. Хотя он тоже был жрецом, избранным богами, он совсем не походил на него самого. Практически каждый жрец до него был сиротой, отмеченным божественным выбором, обреченным на одиночество и вдовство с рождения; еще ни один из них не происходил из императорской семьи, не будучи при этом любимым князем, который должен был погибнуть еще четыре тысячи лет назад.
И все же в конце концов он увяз в этом сам. Рафаэль смотрел на мужчину, нависавшего над ним, и в его взгляде промелькнуло замешательство. Его не покидало смутное предчувствие: стоило ему высказать правду вслух, как этот человек тут же уйдет от него, точно так же, как он с самого начала знал, что истинные мотивы Янь Мо в том пари были не совсем чисты.
Интуиция подсказывала Рафаэлю, что он вовсе не хочет знать эту цель — пожалуй, до конца своих дней. Поэтому, пока Янь Мо молчал, он тоже собирался хранить молчание вечно. Во всем огромном мире нашелся лишь один человек, способный пробыть рядом с ним так долго; какая разница, если у того имелись маленькие тайные цели? Его это ничуть не тяготило, и он позволил себе погружаться в эту пучину все глубже и глубже.
Теперь же он увяз по самые уши, и у него не было ни сил, ни желания вытаскивать себя обратно.
Хотя где-то на дне души голос предостерегал его, под пристальным, ожидающим взглядом Янь Мо он все же произнес те три заветных слова. Пусть тихо, но он все же выговорил их.
После этого припавший сверху человек вдруг тяжело осел на него. Рафаэль испугался и машинально прислушался к чужому дыханию, и лишь тогда его отпустило.
Их тела были тесно прижаты друг к другу, а ритм сердец постепенно сливался воедино. Возникло странное чувство — такое теплое, что хотелось плакать. В голове Рафаэля почему-то всплыла именно эта мысль, и, совершенно не чувствуя усталости, так и заснув в объятиях друг друга, они провели остаток ночи. Но даже на следующий день Янь Мо так и не проснулся.
Стоило Рафаэлю произнести те слова, как в сознании Юань Лина раздался механический голос системы. Из-за процесса слияния в холодных нотках пробилась радость, принадлежавшая последнему:
— Поздравляю хозяина, шкала выполнения задания достигла ста процентов, система подтверждает успешное завершение. Через три сутки произойдет автоматический переход в следующий мир, пожалуйста, наберитесь терпения.
Задания делились лишь на успешные и провальные, их качество не оценивалось, и системе было совершенно все равно, какими методами пользовался Янь Мо. Следующий месяц Янь Мо провел рядом с Рафаэлем в образе бесплотного призрака — до тех пор, пока система окончательно не отделилась от этого мира, чтобы вслед за ним отправиться в новое задание. Впрочем, проведя столько лет блуждающим духом, он ни капли не дорожил тремя этими короткими днями.
Тело Янь Мо вновь погрузилось в глубокий сон — точно так же, как четыре тысячи лет назад, когда он был заточен в ледяном гробу. Его лицо оставалось безмятежным, он дышал, в его жилах пульсировала кровь, но он больше не мог открыть глаза.
Никто не знал, сколько еще тысяч лет должно пройти, прежде чем он сможет снова очнуться хоть на мгновение, но ни Сага, ни Рафаэль не могли позволить себе ждать так долго.
Янь Мо впервые видел Рафаэля в таком паническом страхе. Тот бережно и аккуратно уложил бездушное тело, после чего бросился в кабинет и принялся выворачивать наизнанку все свитки и фолианты на полках.
Жрец торопливо переворачивал страницы, громко шурша бумагой, отчаянно пытаясь отыскать в зачитанных до дыр записях хоть какое-то упоминание о той сделке четырехлетней давности, о причине глубокого сна Янь Мо.
Но он ничего не нашел. В записях Ригера о той сделке упоминалось лишь вскользь: там говорилось лишь о том, что Кейлиг III заплатил страшную цену, дабы его возлюбленный погрузился в вечный сон. О том, когда же спящий сможет очнуться, в записях не было сказано ни слова, равно как и о способах вернуть его к жизни.
Однако нашелся тот, кому сейчас было куда больнее, чем ему. На третьи сутки Рафаэль разыскал Сагу: бедствия во всех уголках Дунъя к тому моменту в основном утихли. Владыка как раз ломал голову над тем, как отыскать проход, когда люди из Храма явились, чтобы указать ему дорогу.
Кто бы мог подумать, что юноша будет лежать там вот так — тихо и неподвижно? У него были и дыхание, и сердцебиение, но открыть свои прекрасные глаза он был не в силах. Янь Мо стоял рядом с собственным телом и смотрел, как Сага, схватившись за раскалывающуюся от боли голову, издал тяжелый, мучительный стон.
Рафаэль же стоял неподвижно, не сводя с них остекленевшего взгляда, словно лишившись души. Янтарные глаза потускли окончательно, в них больше не осталось никакой надежды на жизнь.
— Какую именно сделку ты заключил с Ригером? — услышал Янь Мо голос Рафаэля. Тон был неизменно холодным и отстраненным, в нем не чувствовалось и намека на скорбь из-за чужого беспробудного сна.
Перед лицом чужих людей Рафаэль всегда проявлял до странного холодную рассудительность. Даже получая ранения, он предпочитал прятаться в тишине и зализывать их в одиночку, не позволяя посторонним заметить и малейшую трещину в его броне, не говоря уже о том, чтобы показать слабость перед Сагой.
— Ты притащил меня сюда только для того, чтобы я смотрел на это? — Янь Мо скосил глаза на Юань Лина, который точно так же парил в полувоздухе в облике духа. Теперь тот выглядел подростком: длинные черные волосы доходили до пояса и были наспех собраны на макушке, открывая две заостренные эльфийские улочки. Если не принимать в расчет чуть заметные клубы черной дымки, вившиеся вокруг него, он выглядел точь-в-точь как прекрасный лесной дух из какой-нибудь сказки.
— Таковы правила, — отозвался тот. — В самом правом углу свитка с условиями сделки мелким шрифтом было прописано: после успешного выполнения задания хостинг-система обязана оставаться в мире от трех до семи дней по обстоятельствам. Прошло три дня, и теперь, даже если бы вы захотели остаться, сделать это уже невозможно.
Янь Мо мысленно припомнил ту пергаментную бумагу: кажется, там и вправду имелась подобная строчка, но тогда он слишком спешил изменить текущее положение дел, а потому не обратил внимания на подобные мелочи. Подавленно умолкнув, он снова перевел взгляд на двух мужчин.
— Он больше никогда не проснется.
Сага, как подобает истинному правителю, наконец справился с нахлынувшими воспоминаниями. Правая рука владыки коснулась застывшего лица любимого; в изумрудных зрачках отражался леденящий холод, замешанный на слепой одержимости и безумии.
— Я заберу его с собой, мы будем спать вместе.
Голос Саги звучал низко и бархатисто. Привыкший отдавать приказы, он неизменно говорил с высоты своего положения, и лишь когда его память пробуждалась и он обращался к Янь Мо, его тон смягчался до предела.
— Ты не имеешь права его забирать! — едва Сага попытался поднять тело на руки, как голос Рафаэля упал до леденящего шепота. Воздух вокруг резко остыл, по стенам поползли белые хлопья инея. — Это Храм. Если ты попробуешь унести его отсюда, даже не думай выйти отсюда живым. Да и снаружи его тело начнет разрушаться.
Сага резко обернулся: его изумрудные глаза почти полностью окрасились кровью.
— Если не я, то кто же имеет на это право?! Он изначально принадлежал мне! Я заплатил ценой вечного одиночества, лишь бы выторговать его пробуждение на этот раз. Даже если он сгниет здесь, я все равно останусь рядом с ним! А ты — всего лишь жалкий, ничтожный воришка, который украл то, что принадлежало другому, и даже не чувствует за собой никакой вины. Бесстыдство!
Для Рафаэля подобные слова, казалось, должны были прозвучать абсолютно безболезненно, но вместо этого он отчаянно зажал голову руками, и его серебристые волосы мгновенно потускнели, лишившись живого блеска, в то время как Сага осторожно подхватил на руки тело Янь Мо Кейлига и вынес его прочь.
Что здесь происходит? Заметив, что стены Храма начинают рушиться на глазах, Янь Мо повернулся к Юань Лину. Тот, не отрывая глаз от Рафаэля, уже автоматически впитывал негативную энергию умирающего мира; его лицо исказилось от боли и странного наслаждения, а в воздухе вновь зазвучал привычный механический голос:
— Целевая личность пробудилась, мир перешел в состояние автоматического разрушения. Обратный отсчет начался, просим хоуста подготовиться к выходу. Следующий мир: десять тысяч ли в глубинах океана.
http://bllate.org/book/25402/3028382
Сказали спасибо 0 читателей