Готовый перевод Rotten Rat: The World of Lust / Гнилые крысы: Игры при дворе: Глава 16

Если бы не ее счастливая судьба, когда ей посчастливилось встретить двух проезжавших мимо патрульных, она, пожалуй, стала бы лишь иссохшей костью в могиле.

— Сяо Лянь опознала яд: это вещество, по вашему приказу, ежедневно подмешивали в ее успокаивающий отвар, чтобы свести ее с ума или умертвить посредством хронического отравления.

— Помещик Чжан долгое время страдал от недуга, и застой в его пульсе также вызван регулярным употреблением подобных ядовитых веществ! Этот чиновник уже раздобыл источник происхождения этого лекарства, а управляющий лавкой ожидает снаружи — не прикажете ли мне ввести его сюда для очной ставки?!

Он медленно обвел взглядом лица собравшихся, изобразив потрясение от столь гнусного деяния, и простой народ тотчас же проникся его гневом: такие слова, как бессовестный и неблагодарный, градом сыпались на голову Чжан Хуна.

Гуань Иншань вовремя подал голос:

— Вы можете хорошенько вспомнить: после смерти Мин Дэ не было ли такого, что вашу еду и целебные отвары чаще всего готовили Чжан Хун либо его доверенные лица?

Хотя подозрения зародились уже давно, но ведь Чжан Хун оставался его единственным кровным родственником, и хотя теперь улики были неоспоримы, Чжан Хун по-прежнему задирал подбородок с упрямым видом.

Помещик Чжан заговорил трагическим голосом, воспоминания хлынули потоком, словно бурный прилив; он дрожащим пальцем указал на Чжан Хуна, а по его лицу текли старые слезы:

— Хун-эр... Ты... Зачем ты так со мной поступил?! Я же относился к тебе как к собственному сыну!

— После смерти Мин Дэ это семейное дело мог унаследовать только ты, ты... — Он дрожащим голосом с силой хлопнул себя по бедру. — Неужели ты не мог подождать даже этого малого срока?

Видя, что материальные улики неоспоримы, а дядя уже дал показания, Чжан Хун понял, что отрицать вину бесполезно. Маска на его лице мгновенно рухнула, обнажив свирепое выражение.

Он разразился безумным смехом, в котором звучали лишь жгучая ненависть и помешательство:

— Относился как к собственному сыну? Ха-ха-ха-ха! Какая же это чудовищная ложь! Если бы Чжан Мин Дэ не умер, разве до меня дошла бы очередь? Какое лицемерие!

Он с недовольством выпалил:

— Мы оба носим фамилию Чжан, но Чжан Мин Дэ смыслит лишь в сердечных делах и совершенно не разбирается в хозяйственных заботах — в чем он превосходит меня хотя бы наполовину? А что касается того, почему я хотел, чтобы ты, старый хрыч, сдох... конечно же, я просто желал твоей смерти, ха-ха-ха...

Чжан Хун больше не притворялся: сбросив личину, он явил свое истинное лицо. К помещику Чжану он не испытывал ни малейшей привязанности — лишь глубокую, затаенную ненависть.

Эти его слова ударили в сердца людей подобно тяжелым барабанным раскатам. Неужели это безумное признание означало, что он во всем сознался?

Чжан Хун действительно отравил собственного дядю — такое не прощает ни Небо, ни земля!

Староста и несколько пожилых сельчан покачали головами; в их взглядах, устремленных на Чжан Хуна, больше не было прежней мягкости, а остальные деревенские жители принялись наперебой клеймить его позором.

Глаза Чжан Хуна вылезли из орбит, и его безумный взгляд внушал такой страх, что каждый, на ком он останавливался, вздрагивал от ужаса.

Наконец он перевел взгляд на Сюэ Линчжи и Гуань Иншаня и прорычал:

— Верно, все это сделал я! Чжан Мин Дэ столкнул в воду я, яд подсыпал я, призрачную тень устроил тоже я, и что с того?!

Он свирепо уставился на сидевшую неподалеку Сяо Лянь:

— А ты, шлюха! Сидела бы тихо, так нет же, вздумала притворяться безумной и всё мне испортила!

А на старосту и прочих он и вовсе смотрел с полнейшим презрением:

— Такой безупречный план... Вы просто сборище никчемных людишек! Если бы не ваши носы повсюду, кто сумел бы все раскрыть?

— Он сошел с ума, он просто сошел с ума! — старосту от гнева аж трясло. За столько лет в деревне Хэси любой выказывал ему глубочайшее почтение, и над ним еще никогда так не осмеливались глумиться.

Если бы не присутствие двух господ, он непременно избил бы этого Чжан Хуна до такого состояния, что тот лишился бы способности говорить.

Одержимый идеей утащить за собой на дно всех подряд, Чжан Хун прямо заявил:

— Тот пожар велел устроить я, так хватайте же всех, пусть составят мне компанию!

Его чудовищные признания приводили в содрогание. Внутри родового храма и снаружи поднялся невообразимый шум: сельчане, охваченные испугом и гневом, перешептывались, а затем их шепот перерос в яростные проклятия.

В глазах Сюэ Линчжи подобная дерзость выглядела донельзя жалко, и он решительно произнес:

— Изрыгает сквернословие, упорствует в грехах — для начала высечь его десятью палками.

Стражники получили приказ. Один из них ударил Чжан Хуна ногой, и тот, рухнув на землю, попытался сопротивляться, но двое охватчиков прижали его к полу с обеих сторон.

Стражник небрежно подобрал толстую, в руку толщиной деревянную палку и с силой взмахнул ею, нанеся тяжелый удар по пояснице Чжан Хуна. Глухие, утробные звуки ударов сквозь одежду разносились по всему просторному залу.

Тотчас же разнесся пронзительный вопль Чжан Хуна: стоило лишь выдержать всего два удара, как этот недавний храбрец принялся наперебой молить о пощаде.

Его тело забилось в конвульсиях, словно выброшенная на сушу задыхающаяся рыба, слезы и сопли смешались в один ком, а голос звучал пугающе надрывно.

Однако этот жалкий вид не вызвал у окружающих ни малейшего сочувствия — напротив, люди наперебой восхваляли происходящее, находя это исключительно справедливым.

Сюэ Линчжи смотрел на Чжан Хуна сверху вниз, а уголки его губ тронула насмешливая улыбка:

— А я-то думал, насколько ты крепкóм окажешься, но гляди-ка — грозен лишь на словах.

Чжан Хун отроду не испытывал подобных мук; он просто поддался отчаянию из-за раскрытия преступления и решил выплеснуть злость на словах, кто же знал, что будет так невыносимо больно.

Запоздалый страх и ужас накатили с новой силой, и он залился слезами, моля о пощаде:

— Дядя... Господа... Я... я был неправ, я и вправду осознал свою ошибку...

По одному лишь знаку Сюэ Линчжи стражники, удерживавшие Чжан Хуна, мгновенно уловили суть: они схватили тряпку и заткнули ему рот, оборвав крики.

Даже когда палочные удары кончились и его отпустили, он продолжал плашмя лежать на земле, словно дохлая собака, тяжело и непрерывно хрипя.

Сюэ Линчжи отвел взгляд от А Сю:

— Главного преступника Чжан Хуна взять под стражу, подробно записать показания, заставить поставить отпечаток пальца и наказать по всей суровости закона! Всех остальных сообщников — арестовать вместе с ним!

Чжан Хуна поволокли прочь, а за ним тянулся кровавый след.

Те десять ударов были нанесены на совесть: даже если он не умрет, то останется калекой до конца дней. Но разве десяти ударов достаточно за столь чудовищные злодеяния?

И хотя он прекрасно знал, что именно Чжан Хун убил его сына, теперь, после признания убийцы, у семьи Чжан не осталось даже продолжателей рода.

От этих мыслей помещика Чжана охватило глубокое горе; окружающие же, полагая, что он убивается по безвременно ушедшему сыну, принялись наперебой утешать старика.

Его участь вызывала немалое сочувствие, однако Сюэ Линчжи, привыкший к черствости, и не думал проявлять снисходительность к помещику.

— Помещик Чжан, осознаешь ли ты свою вину?

Староста от неожиданности вздрогнул: он-то думал, что дело уже закрыто, так при чем здесь снова помещик Чжан?

Он подался вперед, склонил голову набок, с ног до головы оглядывая помещика, а затем вопросительно перевел взгляд на Сюэ Линчжи.

Помещик Чжан задрожал губами, тяжело вздохнул и, с трудом поднявшись с кресла великого мастера, рухнул на колени.

— Этот ничтожный признает свою вину.

— Купил Сяо Лянь для совершения посмертного брака с твоим сыном, намереваясь загнать её в могилу ради призрачной свадьбы. Подобное деяние противоречит как человеческой морали, так и законам, за что полагается суровое наказание.

Тон Сюэ Линчжи неожиданно смягчился:

— Но учитывая, что ты был введен в заблуждение Чжан Хуном, смертной казни можно избежать, однако кары за содеянное не миновать. Возместить весь ущерб, причиненный этим делом; Сяо Лянь даровать независимость и собственный очаг; назначить наказание в виде тридцати ударов бамбуковыми палками и года каторжных работ. Есть ли у тебя возражения?

— Возражений нет.

Помещик Чжан признал вину без малейших колебаний — всё, что можно уладить с помощью денег, не казалось большой бедой. Что же касается побоев и каторги, то при должном подкупе они вряд ли окажутся слишком тяжелыми.

Публичное судебное разбирательство в родовом храме подошло к концу, и сельчане с тяжелым сердцем и смешанными чувствами стали постепенно расходиться.

Результатом в целом все остались довольны, а семьи, чьи плодородные земли пострадали, получили компенсацию. Дождавшись, пока толпа почти рассосется, Сяо Лянь неторопливо подошла ближе и озарила лица присутствующих искренней улыбкой:

— Благодарю вас, господа.

Гуань Иншань слегка кивнул:

— Раз уж ты отделилась в самостоятельный дом, тебе следует подумать о будущем и жить как положено.

— Эта скромная девица понимает. Я собираюсь взять деньги и открыть небольшую лавку, чтобы больше никогда не зависеть от чужих взглядов.

Сяо Лянь опустила глаза, и ее голос звучал в самый раз так, чтобы удаляющаяся толпа могла расслышать каждое слово.

— Когда моя лавка откроется, я отправлю господам кое-какие вещицы, и я надеюсь, вы не откажетесь их принять.

Хоть она и говорила это, пальцы под рукавом нервно теребили подол. И лишь когда господин Гуань коротко отозвался соглашением, она словно получила амнистию и с радостной улыбкой отвесила поклон.

— Она пользуется твоим авторитетом, — тихо произнес Сюэ Линчжи, скосив глаза на спутника.

— Я знаю. Она осталась совсем одна, и если это поможет ей жить немного лучше, то почему бы и не воспользоваться моим именем.

Услышав это, Сюэ Линчжи прикрыл глаза. Если бы этот благородный муж узнал, что та самая нежная Сяо Лянь, к которой он испытывает жалость, собственноручно прикончила уездного начальника и до сих пор скрывается от правосудия, стал бы он рассуждать так же?

Впрочем, он не стал совершать лишних движений и срывать маску с прошлого Сяо Лянь.

После недавних слов Гуань Иншаня простые люди вряд ли станут докучать ей неприятностями, так что можно считать, он выполнил свое обещание.

А Сю же, не зная, сделать ли шаг вперед или остаться на месте, тоже присоединилась к благодарностям:

— Если бы не вы, господа, неизвестно, когда бы еще отыскался истинный злодей и восторжествовала правда ради светлой памяти Мин Дэ.

Она подняла руку, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос, а ее взгляд скользнул по сторонам, полный застенчивого кокетства. Преодолевая смущение ради благодарности, она заставила себя встретиться глазами с чиновниками, но тут же отвела взор, словно обжегшись.

Ее ресницы слегка дрожали, на ушах выступил легкий румянец, и казалось, что эта алая краска готова перекинуться на воротник платья.

Сюэ Линчжи улыбнулся уголками губ, с живым интересом наблюдая за представлением А Сю. Заметив, что взгляд, упавший на нее, замер надолго, она улыбнулась еще очаровательнее, придавая своему лицу еще больше привлекательности.

Она прекрасно знала, что обладает лишь скромной внешностью девушки из благопристойной семьи и до истинной красавицы ей далеко. Но раз уж столичные чиновники повидали немало писаных красавиц, ей оставалось лишь делать упор на собственную наивность и скромность.

Гуань Иншань же совершенно не разбирался в женских чарах: видя, как девица топчется на месте и вовсю кокетничает, да еще и перед самим Сюэ Линчжи, он почему-то почувствовал легкое раздражение. Это чувство смешалось с желанием поскорее покончить со всеми делами, из-за чего он даже не распознал истинную природу своего недовольства.

— Девица А Сю, если дел больше нет, можешь ступать.

Улыбка на лице А Сю слегка застыла, но она быстро взяла себя в руки. Тот чиновник по фамилии Сюэ по-прежнему с улыбкой смотрел на нее, но раз уж приказа не последовало, как бы сильно ни сопротивлялось ее сердце, ей пришлось удалиться.

И лишь когда ее силуэт окончательно растворился вдалеке, Сюэ Линчжи не удержался и рассмеялся в голос.

Хотя Гуань Иншань не понимал, чему именно радуется Сюэ Дажэнь, видя его искреннюю улыбку, он и сам невольно приподнял уголки губ.

Одно лишь легкое движение его губ словно заставило поблекнуть весь окружающий мир, а этот нежный взгляд и вовсе мог вскружить голову любому. На фоне такого великолепия прежде миловидная А Сю теперь казалась совершенно невзрачной.

Сюэ Линчжи замер на мгновение, а придя в себя, тут же отвел взгляд, притворившись, что его невероятно заинтересовались украшения на столе, хотя в душе отчаянно ругал самого себя.

Тон, который должен был прозвучать насмешливо, из-за внутреннего самобичевания вышел несколько резким:

— А Сю уходила с таким видом, будто ей горько с нами расставаться. Жаль только, что сердце молодца к ней холодно, а девица страдает от безответной любви.

До чего же кисло прозвучали эти слова.

— Сюэ Дажэнь, оставьте свои шуточки, — при упоминании А Сю брови Гуань Иншаня слегка нахмурились. — Эта девица связана с Чжан Хуном.

Это были уже не просто подозрения, а полная уверенность, отчего Сюэ Линчжи на секунду остолбенел, не ожидав от Гуань Иншаня такой проницательности.

— Только что Чжан Хун обрушился с бранью на всех присутствующих здесь людей, но при этом умудрился обойти вниманием А Сю, а когда его взгляд падал на нее, он всячески старался отвести глаза. Для человека настолько обезумевшего было бы странно исключать из мести кого-то одного.

http://bllate.org/book/25216/3004769