Готовый перевод The Bookstore Is Open Today / Книжный у края вечности: Глава 16

Парень, ты из каких будешь? Лицом ты мне незнаком, что-то раньше в нашем переулке я тебя не видел.

Я из Пекина, приехал к своему старшему брату. Отвечая на вопрос дедушки Вана, Лэ Цзиньсянь не сводил глаз с лица Ци Яня.

Высокий и длинноногий, он свернулся калачиком в самом углу, так что ноги некуда было деть, а прямо перед ним стояла миска, которую ему швырнул Ци Янь. Он был похож на брошенную у дороги крупную собаку: шерсть насквозь промокла под дождем, из-за чего он казался особенно жалобным и беспомощным.

Ох ты ж, и правда ведь далеко забрался! Раз так, чего же вы поссорились? Как говорится в народе, даже если кость сломается, жилы останутся целы. О чем бы ни спорили братья, всё можно обсудить и уладить потихоньку. Разве гонить человека из дому гоже? Как ни крути, а твой брат поступил некрасиво.

То верно! Ступайте-ка лучше домой, гляньте-ка, какой дождь льет…

И надо же, все до единого купились на его жалкий вид и принялись наперебой выражать ему сочувствие.

Вот же наглец, мелет чушь языком, этот сорванец нарочно всё подстроил, хитростей-то у него сколько!

Просто до крайности бесячий тип.

Не стоило вообще выходить на поиски. Раз так любит побираться, пусть продолжает клянчить, вон как расчувствовался, что и возвращаться не хочет. Ци Янь мысленно закатил глаза, с бесстрастным лицом отвел взгляд и зашагал прочь.

Брат! — вдруг завопил кто-то позади.

При этом окрике все взгляды разом обратились на Ци Яня.

Ци Янь: …………

Этот паршивец, даже будь он собакой, наверняка оказался бы золотистым ретривером с тысячью хитроумных замыслов на уме!

И верно говорят, что за добрые дела всегда получаешь по заслугам.

Но какой я тебе брат, прекращай цепляться!

От злости у Ци Яня задергался уголок глаза. Опустив взгляд, он резко опустил зонт пониже, пытаясь спрятать лицо.

Хотя он редко выходил из дома, в Улице Саньхуа он был своего рода знаменитостью — соседи его отлично знали, и ему совсем не улыбалось признавать этого бестолкового младшего брата.

И тем более не хотелось приобретать дурную славу скверного брата.

Пусть все думают, что он просто мимо проходил. Если уйти прямо сейчас, этот тип наверняка не станет догонять. Пока он сам ничего не подтверждал, он никакой не брат этому парню, и вообще они друг другу чужие.

Какой он ему к черту старший брат, этот молодой господин явно наговаривает на него!

Брат! Я виноват! Не бросай меня! Возьми меня домой! — Лэ Цзиньсянь внезапно подорвался с места и бросился за ним в погоню. Видимо, обида переполняла его до края, и в голосе даже послышалась влажная дрожь. — Брат, я больше никогда не буду звать тебя на прогулки и не стану заставлять ходить в супермаркет, только не сердись, ладно? Прости меня на этот раз, не оставляй меня без крыши над головой…

Да это же Сяо Ци! Так это младший брат Сяо Ци? А я-то гадал, откуда в наших краях взялся такой писаный красавец. Если он брат Сяо Ци, тогда всё сходится.

Ци Янь: (…)

Ему отчаянно хотелось заявить, что этот тип вовсе ему не брат, но Лэ Цзиньсянь уже нагнал его, намертво вцепился в рукав, а на лице застыло такое выражение вселенской обиды, что теперь он выглядел еще более жалким, чем когда сидел, свернувшись калачиком в углу.

Смотря на Ци Яня снизу вверх сквозь мокрые ресницы, он промолвил:

— Брат, не сердись, я правда осознал свою вину, больше больше так не буду, только не бросай меня…

Если бы взглядом можно было убивать, Лэ Цзиньсянь к этой секунде уже умер бы раз десять.

Но взглядом, ясное дело, никого не убьешь, так что Лэ Цзиньсянь был жив-здоров и смотрел на него с наиневиннейшим видом. В то же время на Ци Яня устремилось еще несколько пар глаз со стороны соседей.

Ци Янь уже много лет не сталкивался с тем, чтобы кто-то сверлил его таким взглядом. Это до ужаса сковывало и жутко раздражало.

Он с досадой подумал, что всё-таки ошибся в человеке: сбежавший из дома молодой господин оказался вовсе не таким простым, как он воображал, по крайней мере, прикидываться несчастным он умел мастерски.

Что за чертовщина.

Сяо Ци, чай, брата вышел искать? Хватит сердиться, дождь только усиливается, веди уже человека домой. Все вопросы дома не спеша обсудите, видишь, как искренне он раскаивается.

И правда, пусть братья разрешат недоразумение, а не то могут и нам пожаловаться — если братец в чем-то неправ, мы мигом ему всыпем.

Если позволить этим бабулькам и дедушкам и дальше выносить вердикты, добром это не кончится. Не рассказывать же им в самом деле, что он выставил человека за дверь в приступе ярости просто потому, что ему было лень выходить на прогулку?

Если выболтать такое, в ближайшие три месяца он станет главной темой для сплетен на Улице Саньхуа, и каждый раз при его появлении обязательно будет слышаться шепоток: Это он, и те его художества… мне даже совестно вслух произносить…

Ци Янь уже целую вечность не испытывал такого стыда. В глубине этого предельного оцепенения его охватило на удивление мирное спокойствие — он даже злиться толком устал, лишь небрежно бросил косой взгляд на Лэ Цзиньсяня и выдавил кривую улыбку:

— Ладно, пошли домой. Дома мы всё с то-бой об-су-дим.

Вот и славно! Семья ни в коем случае не должна ссориться, так и мир в доме растерять можно.

Растеряет ли он мир в доме, Ци Янь не знал, но вот о чем он точно жалел, так это о том, что проявил недостаточно твердости и не позволил этому гаденушу действительно замерзнуть у дороги, вместо того чтобы дать себя провести.

Как только дождь утихнет, непременно выгоню его вон, на этот раз ничто меня не остановит.

Ци Янь, ты что, злишься? — виновник всех бед семенил следом, робко задавая вопрос.

Между ними сохранялась дистанция шагов в два-три. И хотя черный зонт Ци Яня был достаточно велик, в таких условиях он не мог полностью укрыть того, кто шел сзади, поэтому половина тела Лэ Цзиньсяня попадала под струи дождя.

Однако казалось, что его это ни капли не волнует: он лишь украдкой следил за выражением лица Ци Яня, страшно боясь, что тот и впрямь сердится.

С чего бы мне иметь такую наглость, — ядовито изрек Ци Янь. — Если бы я посмел разозлить вашу светлость, уже завтра все на Улице Саньхуа узнали бы, какой я негодяй, и мне бы прохода не давали, тыча пальцами в спину.

Лэ Цзиньсянь: (…)

Он поник головой, и вся та радость, что вспыхнула при виде Ци Яня, вмиг развеялась. В этот момент он снова превратился в того самого брошенного хозяином крупного пса — с унылым лицом и всеобъемлющей тоской во всем облике. Если приглядеться, можно было заметить даже легкое выражение вины.

Если прежняя жалостливость была сыгранной, то сейчас он выглядел несчастным по-настоящему.

Я не со зла так сказал.

Если ты злишься, я могу пойти и всё всем объяснить прямо сейчас.

Не нужно. Не глядя на него и бросив эти два слова, Ци Янь умолк. Лэ Цзиньсянь тоже не смел больше подавать голос, и они так и шли дальше в полном молчании.

Через некоторое время Ци Янь почувствовал, как кто-то легонько, едва ощутимо дергает его за полу одежды — раз, другой. Проследив за этим усилием, он заметил руку, пальцы которой легонько сжимали ткань его рубашки.

Рука эта была несомненно красивой — тонкие пальцы, четко очерченные суставы, нежная кожа; с первого взгляда было ясно, что это руки человека, не знавшего лишений.

Ци Янь не сказал ни слова, лишь с силой дернул край ткани, высвобождая свою одежду.

Не прошло и полминуты, как его снова дернули за полу. Ци Янь опять повернулся, но собеседник тут же завел обе руки за спину и молча отступил на полшага назад.

Теперь зонт защищал его еще хуже.

Просто невыносимый тип.

Он подал зонт чуть вперед, скосив глаза плутоватым лисьим взглядом, и противным голосом произнес:

— У меня рука устала, держи давай сам.

Лэ Цзиньсянь тут же придвинулся ближе, принимая у него зонт, и заискивающе улыбнулся:

— Я подержу! У меня сил много! Впредь всю такую работу поручай мне!

Этот увалень был страшно неуклюжим: зонт находился в его руках, но он совершенно не догадывался прикрыть себя получше, так что большая часть полотна по-прежнему была наклонена в сторону Ци Яня.

Переулок тянулся долго, они шли уже довольно давно, но никак не могли выбраться наружу. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шумом струящегося дождя. Старый черный зонт Ци Яня служил верой и правдой уже немало лет, местами ткань сильно истерлась, и время от времени сквозь нее просачивались дождевые капли, падая им на головы прохладными брызгами.

Зато взгляд шествовавшего рядом молодого господина был полной противоположностью этой прохладе — обжигающе горячим. Всю дорогу его глаза словно приросли к Ци Яню, то и дело бросая на него косые взгляды и отслеживая каждое движение.

Заметив, что тот, кажется, перестал дуться, он с затаенным напряжением в голосе спросил:

— Ци Янь, а ты чего вообще на улицу вышел?

Миску потерял, искал её, — холодно ответил Ци Янь.

Паршивец сперва было слегка встревожился, но, услышав это, наоборот, просиял, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, хотя уголки его губ уже норовили разъехаться до самых ушей.

И что за миска такая важная, раз ради нее пришлось в дождь на улицу вылезать? — он нарочно протянул слова, а в конце интонация так и норовила взмыть вверх.

Дождь лил сильнее, чем когда они шли сюда. Переулок был старым, синие каменные плиты под ногами лежали Бог весть сколько лет, и в дождливую погоду здесь неизменно образовывались лужи. Стоило ненадолго задождить, как во многих местах разливались порядочные лужицы, и Ци Янь минуту назад уже неаккуратно угодил в одну из них ботинком, отчего настроение его испортилось еще сильнее.

Он с показным видом огляделся по сторонам и лишь затем медленно перевел взгляд на Лэ Цзиньсяня — если точнее, на зажатую в его руке миску.

Интересно, какой же ворюга украл мою миску, заставив меня тащиться сюда.

В такую погоду — и с таким трудом искать миску, должно быть, она невероятно дорога тебе.

Теперь роль мастера притворства примерил на себя Лэ Цзиньсянь.

Ци Янь холодно фыркнул:

— Миска самая обыкновенная. Просто я беден, и дома она у меня всего одна, так что даже украденную пришлось идти искать.

Вот как.

В этот момент чертов увалень, похоже, окончательно уверился в том, что тот не станет по-настоящему бросать его на произвол судьбы, и сделался еще наглее:

— Твоей миски я не видел, но у меня есть своя. Если ты не брезгуешь, я могу подарить ее тебе.

С этими словами он попытался достать из чашки лежащие там деньги.

Раскусив его маневр, Ци Янь не оставил ему ни шанса и первым делом ловко выхватил миску из чужих рук. Мало того что тот пытался преподнести ему в дар его же собственную вещь, так еще и деньги норовил прибрать к рукам — губа не дура!

Он действовал слишком быстро, к тому же Лэ Цзиньсянь вовсе не ждал от него такого маневра, поэтому его полусогнутая рука так и зависла в воздухе. Глядя на собственные опустевшие ладони с недоумением на лице, он лишь спустя мгновение выдавил:

— Мои деньги…

Какие они твои, если они мои? — Ци Янь принялся пересчитывать купюры, сводя дебет с кредитом. — Сушеные фрукты на днях стоили сто двадцать девять юаней девяносто восемь фэней, здесь у нас… дай взглянуть… пять юаней, восемь, восемьнадцать… пятьдесят три. Всего пятьдесят три, считай, треть долга за фрукты погашена.

http://bllate.org/book/25212/3003372