Это тоже казалось несколько удивительным.
Чэнь Сицин сидел в самом углу, словно новичок, впервые попавший на какой-то необычный эксперимент. Светящийся шар в комнате для караоке слепил сильнее хрустальной люстры, музыкальные колонки орали громче живого концерта, а густой запах табака и алкоголя в помещении разил сильнее духов и сигар.
Но он не хмурился, по крайней мере, даже не осознавая, что терпит всё это.
Возможно, находясь в самом сердце мира широкой молодежи, его чувства, эмоции, дыхание, сердцебиение, всё его истинное «я» были погружены в чашу с хмельным зельем по имени молодость, превращаясь в подношение на жертвенном алтаре храма забвения.
Цзяо Цзинци заказал барбекю и жареные закуски, и официант поставил их на журнальный столик.
Он знал, что Цзянь Сюйяо частенько захаживал в подобные заведения, всегда с досадой заявляя, будто делает это ради светских связей и поддержания нужных знакомств. Точно так же рассуждали Чэнь Чжэн и Чэнь Юаньчжоу, в их словах при упоминании этого сквозило пренебрежение — казалось, места развлечений созданы лишь для заурядных и заземленных людей. Они твердили, что Сяо Цин не должен забивать себе голову подобной ерундой, что ему положено послушно восседать на своем лотосовом троне и не пачкаться в мирской пыли.
Вреamiами эти люди ставили Чэнь Сицина в тупик: судя по всему, в их глазах Сяо Цин был некой редкостной драгоценностью, рожденной в башне из слоновой кости, и стоило ему хоть капельку соприкоснуться с суетой Красной Пыли, как его здоровье и красота неминуемо поблекли бы.
Но так ли обстоят дела на самом деле? Пожалуй, тут возникало два вопроса.
Искренне ли они считали, что Чэнь Сицин с самого рождения был сокровищем, требующим всеобщей и неустанной заботы, и ради этого они готовы добровольно взвалить на себя любые тяготы?
И поверил ли сам Чэнь Сицин в эту ложь?
Из колонок доносилась англоязычная песня Мадонны, Цзяо Цзинци умял кусок торта в два захода, подпрыгнул, перехватил у кого-то микрофон и затянул новую партию волчьего завывания.
Большинство присутствующих были студентами музыкального факультета, и каждый из них обожал попеть от души. Увидев столь бесцеремонную выходку Цзяо Цзинци, они гурьбой бросились отвоевывать право на микрофон. Напротив, в углу диванов царило затишье, и потому Чэнь Сицин, повернув голову, с первого же взгляда заметил Цун Фэя, который в одиночестве сидел в дальнем углу дивана и пил.
В руке у Чэнь Сицина тоже был бокал, но по сравнению с тем, что держал Цун Фэй, он казался едва ли не вдвое больше.
Он смотрел на Цун Фэя, на то, как тот то прикладывался к бокалу, то прерывался, пока напиток на дне постепенно не иссяк. Во вращающемся мире он увидел, как тот поднялся, и огни, словно стайки плывущих рыб, сопровождали его, шаг за шагом вторгаясь в поле зрения.
Чэнь Сицин моргнул, и Цун Фэй уже сидел рядом с ним на самом краешке.
— Тайком выпиваешь? — спросил Цун Фэй.
Само слово «тайком» прозвучало донельзя двусмысленно, мгновенно меняя всю атмосферу.
Чэнь Сицин вполне мог бы выразить свое осуждение взглядом, но вместо этого он чуть высунул кончик языка, лизнул уголок рта, ощутив привкус пива, и тихо произнес:
— Всего один бокал.
Будь на его месте кто-нибудь другой, знакомый с Чэнь Сицином или даже вовсе незнакомый, он наверняка бы удивился. Оставим всё прочее — уже то, как именно он ответил, таило в себе великое множество подтекстов. По крайней мере, это означало, что Чэнь Сицин уловил ту скрытую, собственническую нотку, что таилась в словах собеседника.
Однако другой участник этой сцены вряд ли выказывал бурные эмоции: он просто смотрел на него, дожидаясь, пока Цзяо Цзинци с запинками дотянет строчку песни, а затем, окончательно выбившись из сил и лишившись микрофона под натиском остальных, мягко улыбнулся, забрал пустой бокал из руки Чэнь Сицина и поставил его рядом со своим на стол.
Чэнь Сицин перевел взгляд с лица Цун Фэя на журнальный столик.
И только теперь понял: вовсе не бокал Цун Фэя был меньше его собственного — просто их руки разительно отличались по размеру.
Цун Фэй взял бутылку и спросил:
— Еще по одной?
Чэнь Сицин посмотрел на эту руку, словно не сразу сообразив, о чем идет речь. Несколько секунд он просидел с пустым взглядом, после чего едва заметно кивнул и ответил:
— Можно.
Тогда янтарная жидкость полилась из горлышка, и от одного ее журчания, казалось, можно было расслышать мягкий плеск. Одной рукой Цун Фэй подхватил два широких бокала, и стекло мелодично звякнуло, столкнувшись прямо перед глазами Чэнь Сицина.
Картина выглядела поистине странно: кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то играл в кости, а кто-то изображал слепца, ощупывающего слона, и лишь эти двое, чья жизнь обычно проходила в самом центре всеобщего внимания, забились в тихий угол и пили пиво так, будто это был американо.
Всего-то Карлсберг по двузначной цене — неужели в подобной обстановке он казался вкуснее того, что продается в круглосуточном магазине?
Чэнь Сицин понемногу отпивал из бокала. Сам он никогда не покупал его в магазинах, а потому, конечно, не ведал, была ли между ними хоть какая-то разница.
На мгновение отставив бокал, он почувствовал странную пустоту в руке и снова потянулся к тарелке с шашлычками на столике.
Цун Фэй опередил его, перехватив инициативу. Чэнь Сицин замер, уступая ему, и стал смотреть, как Цун Фэй выбирает среди закусок, выуживает шпажку с стручковой фасолью и, возвращаясь на место, легким движением запястья — непринужденно и естественно, словно проделывал это бесчисленное множество раз — протягивает фасоль ему.
— Не будешь? — спросил Цун Фэй.
Взгляд Чэнь Сицина опустился вниз. Его привлекли вовсе не любимые им стручки фасоли, а крошечная родинка на тыльной стороне указательного пальца Цун Фэя, бросающаяся в глаза.
Спустя мгновение он взял шпажку, но есть не собирался. Приоткрыв рот, он произнес:
— Тебе не обязательно так делать.
Для однокурсников и друзей угостить кого-то шашлыком было совершенно обычным делом, и Чэнь Сицин прекрасно это понимал. Но раз уж он заговорил об этом, значит, на то имелись веские причины.
Цун Фэй не ответил сразу. Он смотрел на Чэнь Сицина до тех пор, пока тот не поднял глаза, и лишь когда их взгляды сошлись по-настоящему, озвучил свой ответ. У него тоже были свои резоны.
Он сказал:
— Я сам хочу. К чему тут какая-то необходимость?
Своенравный, дерзкий, идущий напролом — его доводы, как оказалось, строились на полном отсутствии всяких доводов.
Чэнь Сицин от услышанного едва не рассмеялся.
— Эй-эй, вы двое, о чем это вы тут шепчетесь за моей спиной? — внезапно вынырнув из-за спины Чэнь Сицина, Цзяо Цзинци рухнул на него, уткнулся лицом ему в плечо и протянул капризным голосом: — Малыш, не слушай его. Ты пришел ко мне на день рождения, я так счастлив...
Чэнь Сицин обернулся к нему и с виноватым видом произнес:
— Сегодня всё получилось слишком спонтанно, подарок на день рождения я отдам тебе позже.
Цзяо Цзинци расплылся в глуповатой улыбке. Приподняв лицо, он обнаружил, что его щеки раскраснелись, а глаза затуманились — то ли от выпитого спиртного, то ли от разгорячившего его возбуждения.
— Я только и делаю, что ем, пью и пользуюсь твоим за твой счет, какой еще подарок мне нужен.
С этими словами он замолчал, словно озаренный догадкой, потерся щекой о подбородок Чэнь Сицина и сладко проворковал:
— Разве ты сам — не лучший наш подарок?
— Цзяо Цзинци, — Цун Фэй неожиданно щелкнул пальцами, привлекая внимание и Чэнь Сицина, и Цзяо Цзинци. — Посмотри назад.
Цзяо Цзинци послушно оглянулся через плечо, но не успел сообразить ровным счетом ничего, как Доу Мин подхватил его под руку и уволок прочь, оглашая воздух отчапянными воплями.
Чэнь Сицин отвел взгляд, потихоньку доел ту самую фасоль, вытер губы салфеткой и спустя мгновение поинтересовался:
— Зачем ты так?
Ледяным тоном Цун Фэй бросил:
— Он бесит.
Тут Чэнь Сицин уже не выдержал и звонко рассмеялся.
Глава 16. Чэнь Сицин, как же слаб ты в питье
Во второй половине вечера эта компания будущих вокалистов по-прежнему не выказывала признаков усталости.
Пожалуй, главным претендентом на выход к микрофону должен был стать Цун Фэй. В подобной обстановке он относился к тем людям, которые неизбежно перетягивают всё внимание на себя. Но когда кругом звучало столько прекрасных голосов, чем он выделялся на их фоне? В конце концов, помимо того, что талант вокалиста рок-группы гремел как в стенах университета, так и за его пределами, главным его достоинством была смазливая внешность.
Конечно, в зале хватало его преданных фанаток и фанатов, и, завязывая разговор с близкими друзьями Цун Фэя, они то и дело норовили подтолкнуть его к тому, чтобы он тоже показал класс. В прежние времена для Цун Фэя не составляло труда исполнить парадную пару песен: стоило ему оказаться в чуть более приподнятом настроении, как по чьей-нибудь указке ему могли вручить гитару, и он запросто устраивал для всех потрясающий джем.
Нельзя отрицать: каждый человек наслаждается цветами и аплодисментами.
Но сегодня его мысли, похоже, витали совсем в другом месте.
Осушив третий бокал, Чэнь Сицин поднял глаза и заметил неподалеку двух девчонок, которые украдкой разглядывали Цун Фэя — их взгляды казались такими красноречивыми, будто они умели говорить. Он моргнул, а через секунду снова перевел взгляд на Цун Фэя.
Тот по-прежнему сидел на том же месте рядом с ним, уткнувшись в смартфон, пока сигарета в его пальцах тлела наполовину. Под искусственным светом синеватый дым медленной струйкой поднимался вверх, клубился и застилал его лицо, размывая черты.
Дым поднимался до середины воздуха, где поток воздуха от кондиционера разбивал его на тончайшие нити.
Чэнь Сицин некоторое время наблюдал за ним, а затем неожиданно подался всем корпусом в его сторону, слегка опустив лицо. Он принюхивался.
От сигарет Чэнь Юаньчжоу пахло сигарами, от сигарет Цзянь Сюйяо — жженой горечью, в то время как табак Цун Фэя, казалось, не примешивал в себя ничего лишнего — это был чистейший аромат табачных листьев.
Точно такой же, какой Чэнь Сицин уловил на заднем сиденье его мотоцикла в ту ночь — слегка резковатый.
— Чего тебе? — Цун Фэй заблокировал экран телефона и поднял глаза.
Чэнь Сицин покачал головой. Он не мог точно описать свои ощущения: руки и ноги потеряли чувствительность, в голове шумело и гудело, он еще чувствовал, как моргает, но казалось, что из всех органов у него осталась лишь та часть тела, что располагалась выше шеи.
Новости и домашние неизменно предупреждали Чэнь Сицина, что алкоголь и табак в развлекательных заведениях таят величайшую опасность, и если он действительно умудрился напиться до дурмана, то виновником сего мог быть исключительно сидящий перед ним человек.
Без малейшего предупреждения Цун Фэй качнулся вперед. Дистанция между ними сократилась в одно мгновение, его лицо выросло прямо перед глазами Чэнь Сицина, а простая серебристая серьга в мочке уха блеснула холодным светом.
В упор он поднял руку, затянулся, усмехнулся, а выдыхая дым, игриво окутал им лицо Чэнь Сицина.
Просто невероятный негодяй.
Чэнь Сицин слегка закашлялся от едкого дыма. Цун Фэй затушил окурок в пепельнице и произнес:
— Ты пьян.
Пьян. Чэнь Сицин вовсе не был чужд алкоголю — на балах он частенько заказывал бокал «Мимозы». Он дотронулся до собственной щеки: кожа просто пылала, и он наотрез отказывался верить словам этого негодяя.
Поэтому он покачал головой. При следующем вздохе Цун Фэй снова подался вперед — еще ближе, чем прежде, так что их взгляды столкнулись в упор, и невидимая тугая струна тут же натянулась до предела.
Глядя на него, Цун Фэй спросил:
— Хочешь, я спою тебе?
Чэнь Сицин в упор, не моргая, смотрел на Цун Фэя. Ему хотелось, чтобы тот отодвинулся хоть ненамного, но тот, судя по всему, и не думал сдвигаться с места, напоминая хищника, мертво вцепившегося в свою добычу.
Прошло невесть сколько секунд. Расстояние оставалось прежним. Долго вглядываясь в него, Цун Фэй слегка взмахнул ресницами, и его взгляд внезапно соскользнул на губы Чэнь Сицина, после чего он лениво проронил едва слышным шепотом:
— Чэнь Сицин, как же слаб ты в питье.
http://bllate.org/book/25207/3002599
Сказали спасибо 0 читателей