Голос толстяка отличался крайней приметностью. Вэй Эрлан молнией бросился передо мной:
— Юйнян, ступай пока назад!
Однако старик уже заметил меня. Хотя он горько рыдал и качался из стороны в сторону, двигался он невероятно быстро. Подскочив ко мне, он вцепился в мои ноги:
— Ох, убогая моя госпожа! Ваш отец приехал к самым воротам и всё равно не пожелал зайти взглянуть на вас хоть разок! То ведь ваш родной отец!
Кто-то тяжело вздохнул:
— Почтенный, вы обознались. Встаньте же.
— Да как же я мог обознаться! Я сам вырастил юную госпожу своими руками, с младенчества выхаживал! Еле-еле до девяти лет дотянул, выросла она краше небесной феи, а проклятый разбойник взял да и похитил её! Госпожа моя, это недостойный слуга во всём виноват, это я перед покойной госпожой виноват! Госпожа моя, да как я теперь в глаза вам гляну, даже умерев!
Кто-то мысленно потерял дар речи: почтенный, да вы же описываете совсем не того человека!
— Ладно-ладно, хватит выть. Небось пожертвовал своей гордостью ради тебя — довольно с тебя?
Слезы пухлого старика мгновенно высохли по мановению волшебства. Он подскочил, встал у меня за спиной и зашептал мне на ухо, искренне полагая, что говорит тихо:
— Юная госпожа, зовите же батюшку. Ласковее зовите, слаще, а не то ваш бессердечный отец того и гляди притворится, будто знать вас не знает.
Чистый и ясный голос с досадой вздохнул:
— Ты этот трюк уже два года крутишь, неужто не надоело —
Вслед за затихающим голосом у входа в дворик показался изящный мужчина лет сорока с небольшим. Заметив, как он вдруг замер и уставился на меня в упор, моё сердце подпрыгнуло. Сделав два шага назад, я развернулась и уже собралась бежать, но не успела и сдвинуться с места, как перед глазами мелькнуло, и я очутилась в чьих-то теплых объятиях.
— Юйнян...
Чтоб меня! Вэй Эрлан, какое же дурацкое имя ты мне придумал!
— Юйнян...
Обжигающая слеза упала мне на щеку. Я оцепенела, а его руки, обнимавшие меня, сжались с такой силой, что мне почти перехватило дыхание. Но он словно ничего не замечал, лишь снова и снова звал меня по имени — и каждый раз его голос надрывался, словно он не в силах был вынести эту непосильную тяжесть боли...
— Отпусти Юйнян! Отпусти!
Ох, поистине бесстрашен тот щенок, что родился первым. Домочадцы семьи Вэй были полностью парализованы аурой этого мужчины, и лишь наш любимец без малейшего страха бросился вперед.
Мужчина медленно разжал объятия, с кроткой улыбкой посмотрел на отчаянно пинающегося Баобао, а затем сложил руки в приветствии перед остальными:
— Прошу прощения за этот фарс, уважаемые.
Пухлый старик снова принялся утирать слезы:
— Госпожа, вы на небесах можете спать спокойно! Второй господин не отрекся от юной госпожи!
Мужчина едва заметно поморщился и снова поклонился домочадцам семьи Вэй:
— Благодарю вас за то, что приютили мою дочь. За эту милость я, Ли, непременно отплачу в будущем.
Пухлый старик тут же подхватил:
— Точно! Наш старый господин — сам почтенный префект! Вы приютили юную госпожу, и наш второй господин вас щедро отблагодарит. Ну а если кто вздумал обидеть юную госпожу, хмм...
Заметив, как Чжоу Сюэнян тайком прячется за спину матушки Вэй, я торжествующе ухмыльнулась, но тут же сообразила, что дело принимает дурной оборот, и с праведным гневом выпалила:
— Я вас не знаю!
Пухлый старик вытаращил глаза, а затем вновь затянул вопли:
— Ох, госпожа! Юная госпожа и впрямь обиделась на старого слугу, даже родного отца признавать не желает! Госпожа моя, во всем виноват лишь недостойный слуга! Раз моё заветное желание исполнилось, пойду же следом за вами!
С этими словами он ринулся искать стену, о которую можно было бы расшибить лоб. Мужчина с выражением глубокой головной боли схватил его за воротник:
— Хватит устраивать балаган. Юйнян, перестань упрямиться. Ты сердишься на отца — ну так вернемся домой, и можешь срывать на мне зло сколько душе угодно, идет?
Я вскинула глаза:
— Понятия не имею, о чем ты толкуешь!
В его руке внезапно материализулась шелковая лента. Протянув её ко мне, он произнес:
— Отдам тебе поводья. Вернемся — будешь скакать на лошади сколько пожелаешь, хорошо?
Ох, дяденька, ты что же, пытаешься разжалобить меня тем, что я якобы лишена житейской мудрости?
Пухлый старик утер слёзы и презрительно фыркнул:
— Юная госпожа выросли, с чего бы им всё еще в такие глупости играть! Эй, поди сюда!
Тот самый слуга с несчастным лицом, что приходил в прошлый раз, шагнул вперед и распахнул шкатулку. Сияние драгоценностей и изумрудов вмиг ослепило меня. Пухлый старик подобострастно извлек оттуда золотую шпильку в форме феникса и поднес к моей голове:
— Поглядите, юная госпожа, нравится ли вам эта? Позвольте старому слуге заколоть вам волосы?
Я с трудом отвела жадный взгляд:
— Я вас не знаю, убирайтесь!
Пухлый старик растерянно замер. Изящный мужчина прикрыл рот рукой, кашлянул и мягко улыбнулся матушке Вэй:
— Матушка, моя дочь изрядно утрудила ваш дом своим присутствием. Сегодня я забираю её домой, премного благодарю за заботу.
Оставленный без всякого внимания человек отступил за спины домашних и громко объявил:
— Я вас не знаю! Если вы вздумали силой похитить добрую девушку, я прямо сейчас отправлюсь в уездную управу жаловаться!
Мужчина беспомощно улыбнулся:
— Несколько лет в разлуке, а Юйнян стала только озорнее. Хватит баловаться, поехали с отцом домой.
— И не мечтай!
Шелковая лента из рук мужчины внезапно взметнулась живым существом и обвила мою талию. Он слегка потянул, и я невесомо взмыла в воздух, вновь опускаясь прямо в его объятия. Мое тело окаменело. Это еще что за бегство бессмертных?!
— Лайфу, выдать щедрую награду.
— Юйнян! Юйнян! —
Криком малыш вернул мне рассудок. Я торопливо уперлась ладонями в грудь мужчины:
— Что ты делаешь? Отпусти меня!
— Юйнян, дома будешь капризничать. Столько людей вокруг, тебе не стыдно?
Провалиться мне на месте! Эта старая карга отродясь не знала, что такое стыд, а уж ты, промышляющий похищением девушек, тем более!
— И какими доказательствами ты докажешь, что я твоя дочь?
— Доказательствами? — он удивился и легко рассмеялся. — Разве нужны еще какие-то доказательства при том, что у Юйнян лицо точь-в-точь как у Чжу-эр?
У Чжу-эр? Да хоть у Цзы-эр! Я пришла в ярость:
— Тьфу! Заявился тут с бухты-барахты, объявил меня своей дочерью — я теперь перед каждым встречным должна батюшкой распинаться? Боюсь, твои старые плечи этого не вынесут!
Тут он и вправду изумился, протянул руку и коснулся моего лба:
— Юйнян, что с тобой? Неужели и впрямь не узнаешь отца? Что эта демоница с тобой сотворила?
Ладно, раз в ход пошли демоницы, не значит ли это, что мой путь попаданки пролегает вовсе не через дворцовые интриги и не через сельские будни, а прямиком в мир уся?
— Впрочем, ничего страшного. Даже если Юйнян забыла, отец непременно поможет тебе всё вспомнить.
Я снова уперлась руками в его грудь:
— Погоди, у меня есть условие.
Он тихо рассмеялся:
— Ого, моя Юйнян не забыла, а просто выросла. Говори, чего желаешь?
Мой палец без колебаний указал на них:
— Их!
Он приподнял брови:
— И делов-то. Семья Ли не обеднеет от двух дополнительных слуг.
— Не их...
— А кого? — он вновь мягко и нежно улыбнулся, отчего у меня по спине побежали мурашки.
— Юйнян, неужто ты забыла всё, чему учил тебя отец? В этом мире кое-какие вещи по определению принадлежат тебе, и от них не отвертеться, даже если не хочешь...
— А другие вещи тебе не принадлежат, как ни моли, всё равно не получишь, — невозмутимо закончила я за него. — Раз усадьба Ли — это резиденция префекта, неужели она не прокормит двух племянников?
Он приподнял брови, и шелковая лента снова взлетела в воздух. На этот раз она захлестнула горло Вэй Эрлана. Мужчина чуть потянул, и лицо Вэй Эрлана мгновенно покраснело, он зашелся в жутком кашле.
— Племянникам префекта вечно жить не положено.
Я остолбенела, а затем свирепо взъярилась:
— Среди бела дня человека убить вздумал?!
Улыбка в уголках его губ стала шире:
— Средь бела дня я, конечно, убийств не совершаю. А вот когда стемнеет — кто знает.
— Ты...
Он снова чуть сильнее натянул ленту:
— Юйнян, подумай хорошо: тебе нужен мертвый двоюродный брат или живой слуга?
Я впервые лицом к лицу столкнулась с кровавой властью над жизнью и смертью, принадлежащей древней аристократии, и какое-то время просто не могла прийти в себя. В этот момент Баобао наконец вырвался из рук Вторая сестра Вэй, бросился вперед и завопил:
— Отпусти Юйнян! Отпусти дядю!
Мужчина слегка приподнял ногу:
— Юйнян, подумай как следует. Стоит мне опустить ногу, и эта милая кроха пролежит в постели три месяца, а потом зачахнет от неизлечимой болезни. Ну что, всё еще хочешь забрать их, Юйнян?
Стиснув зубы, я процедила:
— Отпусти нас. Я скажу им пару слов, и пойду с тобой.
Он действительно отпустил нас. Подбежав к Вэй Эрлану, у которого по лицу текли слёзы, но который упорно молчал, я дрожащими пальцами принялась стирать с его щек влагу:
— Эрлан, всё, что я тебе говорила, держи в голове. Даже когда я уйду, не бросай учебу, приглядывай за Баобао, а я при первой возможности вернусь навестить вас...
К этому моменту я уже рыдала навзрыд. При первой возможности? Если я и вправду стану барышней из резиденции префекта, разве смогу я навещать их, даже имея свободное время?
— Юйнян, не плачь, — малыш широко распахнул глаза, силясь осмыслить услышанное, но в его взгляде читалось лишь полное непонимание.
Тоска накатила с новой силой, и я отчаянно потерлась щекой о его лицо:
— Баобао, слушайся дядю, учись усердно...
— Юйнян, Юйнян... — растерянно звал он. — О чем ты говоришь?
Я передала его на руки Вэй Эрлану и тихо прошептала:
— Я вернусь...
С этими словами я резко отступила, повернулась и пошла прочь. Малыш горько заплакал:
— Юйнян! Дядя! Юйнян! —
Каждый возглас ребенка отдавался ударом в моем сердце, и ноги подкосились...
— Юйнян... — раздался мягкий, нежный вздох. — Всего лишь ничтожные рабы, как могла моя Юйнян проливать по ним слезы?
Я подняла голову. Сквозь пелену слез его утонченное лицо казалось отраженным в зыби водной глади, а во взгляде по-прежнему плескалось безграничное баловство:
— Я тебя не знаю!
Он с улыбкой вздохнул:
— Не знаешь так не знаешь...
Глава семьдесят пятая. Доу Хуа
Кого-то по фамилии Хань оказалось на удивление легко умаслить — стоило пошутить, как он тут же сдался. Разумеется, обитель Построения Сердца тоже не разочаровала: взять хотя бы грохочущий водопад и вечернюю зарю, окрасившую в багрянец всё небо.
— Раньше, когда я слышала, как люди восхищаются пейзажами вроде где-то природа живописна, а где-то истинный чертог бессмертных, я неизменно относилась к этому с пренебрежением. Теперь же поняла, что заблуждалась.
Я повернулась к нему:
— Скажи, разве водопад не удивителен? Он несется всё вперед и вперед, и кажется, будто всякая крошечная обида, злость и горечь в твоем сердце смываются этим потоком.
Он кивнул, и я улыбнулась:
— Когда-то в книгах мне встретились строки: пусть даже воды весенней реки превратятся в слезы, не смогут они омыть всю скорбь земную. Слог показался мне изысканным, а чувства — пронзающими до мозга костей, так что хотелось рыдать вместе с автором. Но теперь я вижу, что тот поэт просто забрел не туда: приведи его к водопаду Хукоу, и любую тоску как рукой смахнет.
— Пусть даже воды весенней реки превратятся в слезы, не смогут они омыть всю скорбь земную? Кто это написал? Почему мне не попадались эти строчки?
У меня потемнело в глазах:
— Прошу вас, уловите суть. Сейчас мы обсуждаем всеобщую весеннюю тоску.
Он пренебрежительно фыркнул:
— Понятия не имею, в каких странных книжках ты вечно выискиваешь подобную чушь. Какая еще весенняя тоска? Стоит прыгнуть в реку, и любая тоска гарантированно пропадет.
Мой боевой дух рухнул ниже плинтуса, и я отвернулась к окну. Ладно, нечего мне равняться с неграмотными.
Вечерняя заря постепенно угасала. Я оперлась руками о подоконник и спрыгнула вниз:
— Как насчет того, чтобы поужинать, немного прогуляться, а потом поплескаться в воде у водопада?
— Как знаешь.
— Завтра можно сходить на охоту, а еще нарвать диких персиков к чаю.
— Здесь хорошо.
— А?
— Завтра я приглашу друга погостить на пару дней.
— Друга? — у вас, батюшка, разве имеются друзья?
Он прищурился:
— Что ты хочешь этим сказать?
Я подобострастно усмехнулась:
— Ничего-ничего! Раз к дядюшке едет гость, Юйнян встретит его у порога, да еще и сама встанет к плите, дабы засвидетельствовать искренность.
— Сама встанешь к плите? Ты?
Э-э, а не изволите ли вы сами что-нибудь приготовить, дабы я поглядела?
Друг господина Ханя прибыл на третий день к вечеру. В ту пору я, вся в поту и с маленькой мотыжкой в руках, как раз раскапывала вино с ароматом персиковых цветов, зарытое под тысячелетним персиковым деревом у входа в обитель Построения Сердца. Сам же господин Хань, прохладный и ни капельки не вспотевший, покачивался на качелях-птичьем гнезде, попутно отпуская едкие замечания насчет того, что я копаю яму медленнее черепахи.
Небо заливал закат, персиковая листва шелестела на ветру, а сам гость, знатный господин, ступавший неторопливой поступью, выглядел столь прекрасным, что на мгновение лишился дар речи. Впрочем, тут же с самоиронией усмехнувшись, он приложил веер к груди и отвесил изящный поклон:
— Я слишком залюбовался пейзажами в дороге и запоздал. Прошу прощения, А-Янь.
Хань Мэйгуй лениво улыбнулся:
— Не поздно, вино Юйнян еще не выкопала.
Прибывший снова поклонился:
— Этот человек, должно быть, госпожа Ли. Доу приветствует вас.
Я выпрямилась и смахнула пот со лба:
— Не извольте церемониться, молодой господин Доу. Дядюшка, господин Доу наверняка вспотел с дороги, отведи его умыться, я уже приготовила смену одежды и оставила на твоей кровати.
...Высшее мастерство даосской мудрости ведет к безмятежности. Что согласие, что отказ — велика ли меж ними разница? Что добро, что зло — какова между ними грань? Чего страшатся люди, того нельзя не страшиться... О, безбрежна глубина еще не настающего времени! Толпа суетится, словно справляя великое жертвоприношение или взбираясь весной на высокие террасы. Лишь я один погружен в тишину, предчувствий лишенный, подобно младенцу, еще не умеющему улыбаться. Брожу я кругом, словно не зная приюта. У всех в избытке, лишь я один словно всё потерял. Сердце мого глупца — столь же сумрачно и темно! Толпа учена и проницательна, лишь я один погружен во мраке. Толпа дотошна и придирчива, лишь я один изнываю в тоске. Я беспределен, подобвно морю, и несоком волею волн, словно не знающий остановки. У всех людей есть свой удел, и лишь я один упрям и подобен невежде. Я отличен от прочих людей, ибо ценю вскармливание Матерью — А-Янь, раз ты такова, к чему страшиться взглядов толпы?
Хань Мэйгуй опустил голову:
— Мне всё же не достичь твоей отрешенности.
— Не можешь — и не пытайся. Следовать естеству Пути, действовать по велению сердца — вот истинный путь.
Хань Мэйгуй ничего не ответил, а мужчина тихо рассмеялся:
— Помнится, в прошлый раз ты просил меня прочесть наставление о Пути три года назад. На этот раз причиной служит вчерашняя встреча с Ли Юйнян?
Кто-то по фамилии Хань легко выдохнул:
— Наслушалась вдосталь?
Я потерла нос:
— Я всего лишь зашла спросить, не желаете ли вы позавтракать, а завидев вас за столь увлеченной беседой, постеснялась мешать. Разве это называется подслушиванием?
— С чего это ты встала так рано?
Я взглянула на солнце, уже висевшее посреди неба, и без тени смущения состряпала ложь:
— Я встала давным-давно, почитала немного. Вы не голодны? В кухне сварилась пшенная каша, пойти принести нам по миске?
— Пойдем поедим внизу, — Хань Мэйгуй спрыгнул с подоконника и протянул руку, помогая Доу Цихуа.
Доу Цихуа, судя по всему, испытывал немалое смущение от того, что ему требовалась посторонняя помощь даже для того, чтобы слезть с окна. Его бледное лицо слегка порозовело, едва он ступил на пол, и тут же с хлопком распахнул веер, принимаясь обмахиваться.
— Не беспокойся о нас, иди занимайся своими делами.
Я кивнула:
— Чуть позже я сяду с книгой во дворе, можете тоже не обращать на меня внимания.
Как правило, когда я заявляла, что иду читать, всё заканчивалось крепким сном, особенно в прохладные полудни среди гор. И вот, пока я сладко дремала, раздались знакомые шаги. Рядом кто-то опустился, качеству слегка качнулись, и прохладные пальцы Хань Мэйгуя коснулись моего лба:
— Юйнян, иди спать в комнату.
Я сонно забормотал что-то невнятное, а он повысил голос:
— Кругом гости, разве пристало спать на открытом воздухе?
Перевернувшись, я ткнулась лицом ему в колени:
— Тогда отнеси меня.
Он промолчал. Подождав немного и чувствуя, как сознание медленно растворяется...
— Юйнян...
Я снова замычала, и в следующее мгновение тело стало невесомым. Знакомый и в то же время незнакомый мужской запах мгновенно заполнил всё вокруг. На секунду я замерла, а затем меня охватила паника — сердце готово было выпрыгнуть из груди.
— Проснулась? — он остановился. — Коль проснулась, иди сама.
Я всегда свято верила, что телесный контакт неизменно способствует сближению душ. В Великом Хань сие правило было практически невыполнимо по той простой причине, что здешние обитатели даже в зной кутались с ног до головы. Впрочем, это не мешало мне время от времени пускать в ход мелкие хитрости, дабы укрепить эмоциональную связь со своим постоянным кормильцем...
— Дядюшка...
Он не ответил. Я держала глаза закрытыми, но всё равно чувствовала его взгляд на себе. Сделав отчаянное усилие, я протянула руки, обвила его шею, потерлась щекой о его одежду и снова бормочущим голосом позвала:
— Дядюшка...
— Ли Цзяо часто носил тебя так на руках в комнату, когда ты засыпала?
Не знаю уж, откуда он сделал такой вывод, но я тихонько промычала в ответ.
— Он очень любит тебя.
— Угу.
— Он сказал... что ты его единственная дочь, и велел мне любить тебя так же, как родную дочь.
Я снова потерлась о его одежды и легко выдохнула:
— Ты ведь тоже меня любишь.
— Юйнян? — прозвучал осторожный, полный облегчения вздох. — А я-то гадал, почему ты до сих пор спишь.
Я поманила его рукой:
— Подойди, объясни мне вот это место. Почему высшее мастерство дарует безмятежность?
— Под высшим мастерством подразумевается отказ от избыточных мудрствований. Естественно, это ведет к безмятежности.
Я вытаращила глаза:
— Серьезно? И так бывает?
Он изогнул брови:
— С чего это ты вдруг решила заняться чтением?
Я опечалилась:
— Вы сегодня тут такие речи толкали — сплошной туман, я ни единого слова не уловила. Разве это не повод почувствовать себя ущербной?
Хань Мэйгуй издал неопределенный смешок.
— Кстати говоря, кто он?
— По фамилии Доу, сам догадайся, кто он.
Меня осенило:
— Из клана Доу!
Хань Мэйгуй едва заметно поморщился:
— Он — Доу Хуа, третий сын Доу Ина, в письменах именуемый Цихуа.
Тут меня прошибло окончательно:
— Так это он! Тот самый молодой господин Цихуа, при рождении которого вся комната наполнилась дивным благоуханием, а сам Верховный владыка Лао-цзюнь снизошел до сна маркиза Вэйци!
— Ты ведь так рвалась с ним увидеться. И каковы же впечатления теперь, когда встретила его?
Я восхищенно покачала головой:
— Красавец!
Уголки губ Хань Мэйгуя неконтролирумо задергались:
— Красавец? Поосторожнее на поворотах, услышь это вдовствующая императрица — живо прикажет казнить весь твой род до третьего колена.
Я скривила губы:
— Ой, расписал всё так, будто он настоящий небожитель. Похвалить его внешность — уже святотатство?
— Он обладает истинными познаниями и поистине благороден...
Тут я проявила природное любопытство:
— Скажи-ка, он и вправду равнодушен к женщинам?
Господин Хань, судя по всему, окончательно лишился дара речи от моих вопросов. Он резко развернулся и зашагал прочь, но на полпути вернулся, поднял со стола круглое зеркало в коралловой оправе и с ехидной улыбкой уставился на меня. Мое сердце подпрыгнуло, и я поспешно растянула губы в широчайшей улыбке:
— Ой! Я как раз собиралась сказать, что только что читала и вдруг захотелось в зеркало глянуть. Отложила его спросонья, а оно, оказывается, стало намного ярче, чем в начале!
— Выходит, ты обставила свечи зеркалами?
Я закивала со звериным энтузиазмом. Клянусь, я вовсе не планировала ничего подобного!
— Оказывается, у зеркал бывает и такое применение.
Я продолжила кивать:
— Да-да! Сидишь себе с книгой и одновременно любуешься прекрасными видами. И всё благодаря заботе дядюшки, подарившего мне столь бесценное зеркало!
Он внезапно шагнул ближе. Его длинные прямые ресницы едва не касались моих щек. От неожиданности я испуганно подалась назад, но поскольку сидела на стуле, закономерно и бесславно рухнула на пол вместе со всей конструкцией. На губах мужчины заиграла довольная улыбка:
— Можно ли считать, Юйнян, что твое падение вызвано угрызениями совести?
Сам ты совести лишился! И вся твоя семейка до седьмого колена!
(Глава первая) Взгляд вдаль
Шла самая прекрасная пора весны. Пионы и маки соперничали в великолепии, а Резиденция принцессы пестрела диковинными цветами и благоухающими травами. Однако для того, кто неподвижно застыл в дальнем углу стены, всё это буйство красок не стоило и половины той прелести, что излучала фигура, бездумно обрывающая лепестки пиона...
Прошло три месяца. Она подросла, и на её миловидном лице залегло незнакомое прежде выражение холодной отчужденности. Белоснежная кожа под лучами солнца казалась почти прозрачной, сама собой выдавая недосягаемое благородство — больше в ней не осталось ничего от той лукавой девчонки с улицы...
— Юйнян, почему ты одна?
Зрачки Вэй Эрлана резко сузились при виде того человека, что в один миг разрушил всю его жизнь...
— Мне не нравятся эти люди, — её лицо почти не изменилось. Хотя она и говорила, что они ей неприятны, выражение глаз выдавало полное отсутствие какого-либо интереса к тем, кто ей не по душе.
— И эти цветы тебе тоже не по нраву, — мужчина забрал из её рук исковерканный пион. — Как может адепт Секты Цветов обращаться с цветами подобным образом?
http://bllate.org/book/25111/2985101
Сказали спасибо 0 читателей