Линь Чаошэн, прячась за спиной Лу Юньчуаня и пользуясь его грозным видом как чужой силой, громко крикнул управляющему:
— Если серебро не отдаёт, так забирайте в счёт долга кур, уток, вола, свиней из загона!
Деревня Ситоу не была какой-нибудь нищей глухоманью: у многих семей имелись рабочие волы, а уж пятнистых свиней, кур и уток держали почти повсеместно. Услышав это, управляющий, конечно, предпочёл бы вернуть звонкое серебро, но быстро понял, что с этой скандальной старухой добровольно расстаться с деньгами будет непросто, и тут же махнул рукой людям у ворот. Толпа рослых крепких мужчин сразу побросала праздничные барабаны и гонги, закатала рукава и ринулась во двор. Тут же поднялся переполох: куры и утки заметались с криками, а свиньи в загоне закрутились по кругу, громко хрюкая.
Вот теперь старуха Цэнь по-настоящему перепугалась и бросилась их останавливать, но никто не собирался с ней церемониться. Её просто оттолкнули, и она с размаху повалилась на спину.
— Ай-яй-яй! Грабят! Средь бела дня грабят! Небо вас покарает, в деревню разбойники ворвались!
Она растянулась на земле, но вставать и не подумала. Так и уселась на месте, начала хлопать ладонями по земле и завыла во весь голос. А когда увидела, что её куры, утки, свиньи и вол тоже попали под раздачу, слёзы у неё уже полились совершенно настоящие.
Но даже всё это вместе не тянуло на двадцать лян. Управляющий прикинул в уме и тут же распорядился обыскать дом. Запертые сундуки и шкафы велели вскрывать, всё ценное выносить подчистую, не оставлять ни единого медяка.
Во дворе царил хаос, в доме - такой же.
Цэнь Давэй, прихрамывая после пинка Лу Юньчуаня, кое-как доковылял до матери, поднял её с земли и с мучительным выражением лица взмолился:
— Мама! Отдай им! Верни серебро!
Старуха Цэнь только топнула ногой и завыла ещё громче:
— Не отдам! Не отдам! Раз дали мне, значит, моё! Пусть лучше эту убыточную тварь забирают! Ай, мои куры! Только не пугайте их, перепугаются - нестись перестанут! Ай… ай, что же это делается! Разбойники! Самые настоящие разбойники! Сынок, скорее зови старосту! Пусть староста придёт и рассудит!
Цэнь Давэй почувствовал, что дело совсем скверное. Он тоже дорожил достоинством и вовсе не хотел, чтобы по всей деревне разнеслось, что они продали собственного гэра. Да и сам прекрасно понимал: виноваты в этой истории они. Староста Фан всегда разбирал дела по справедливости, а не по родству и знакомству, так что даже если позвать его, на их сторону он всё равно не встанет.
Цэнь Давэй всё ещё колебался и так и не сдвинулся с места. Зато управляющий, похоже, тоже кое-что слышал о характере и принципах старосты Фана. Он тут же хлопнул по плечу одного из мужчин рядом и крикнул:
— Ты иди! Зови его! Раз им самим не стыдно, пусть староста Фан придёт и рассудит, кто здесь прав!
Мужчина почтительно согнулся, развернулся и вышел со двора. По дороге он расспрашивал людей и вскоре добрался до дома старосты, а ещё через некоторое время привёл его сюда. И, конечно, по пути их заметили многие. Несколько тётушек и пожилых фуланов, которые обожали чужие скандалы, то ускоряя шаг, то почти переходя на бег, потянулись следом - всем хотелось посмотреть, что происходит.
Староста Фан вошёл во двор с мрачным лицом и сразу холодно спросил:
— Цэнь Давэй! Я слышал, ты продал Ецзы?!
Совсем недавно в их деревне уже произошёл один позорный случай, когда гэра продали. Тогда староста как раз ездил по делам в уезд и только после возвращения узнал, что семья Линь продала Шэн-гэра охотнику Лу в супруги. Он пришёл в такую ярость, что в тот же день отправился к Линям и разнёс Линь Тяньшаня в пух и прах. Но Шэн-гэр к тому времени уже ушёл из дома, дело было сделано, и даже если староста хотел что-то изменить, было поздно. И всё же история получилась отвратительная. Не голодный же год стоял, не такая бедность, чтобы продавать дочерей и гэров за деньги! Если подобное выйдет за пределы деревни, какая после этого у Ситоу останется репутация?
К тому же Шэн-гэра хотя бы отдали человеку из той же деревни, да ещё в то время он тяжело болел. В каком-то смысле, уйдя из семьи Линь, он даже получил новую жизнь. Но эта бессовестная парочка - злобная мать и её безголовый сын из семьи Цэнь - что они вообще нашли для собственного гэра?! Ван-юаньвай был старше самого Цэнь Давэя! И дома у него уже имелась законная жена, да ещё несколько наложниц. Как это можно было назвать хорошей партией?
Цэнь Давэй ещё не успел открыть рот, как старуха Цэнь уже заорала:
— Староста, не говори ерунды! Наш Ецзы выходит замуж! Никто его не продаёт!
Староста Фан так разозлился, что глаза выпучил.
— Замуж? Тогда скажи мне, у кого в нашей деревне за гэра дают свадебный дар в двадцать лян?!
Старуха Цэнь не только не устыдилась, но, наоборот, словно возгордилась, и с наглой улыбкой сказала:
— А это потому, что остальные ни на что не годятся! Не умеют своим гэрам хорошую семью найти! Дом Ван-юаньвая богатый, само собой, свадебный дар у него больше, чем у этих нищих мужиков, что землю ковыряют! Наш Ецзы туда войдёт, будет жить в достатке! И вкусно есть, и сладко пить, и больше никакой нужды!
Цэнь Ецзы, услышав это, тут же в ярости крикнул:
— Раз там такая счастливая жизнь, сама и выходи за него!
Старуха Цэнь снова выпучила глаза и уже замахнулась было на него, ругаясь:
— Ах ты неблагодарная дрянь! Не хочешь жить в золоте да серебре? Вот же дешёвая натура, видно, тебе на роду написано всю жизнь мучиться и горбатиться!
Цэнь Ецзы уже плакал так, что едва не задыхался. Глаза распухли почти в щёлочки, лицо налилось красным. Линь Чаошэн не выдержал, подошёл, поддержал его за плечи и стал гладить по спине, помогая выровнять дыхание.
Старосте Фану тоже стало его жаль. Он придержал Цэнь Ецзы, несколько раз успокаивающе похлопал, а затем снова повернулся к старухе Цэнь и Цэнь Давэю и с каменным лицом сказал:
— Хорошо. Хорошо. Ты говоришь, это свадьба. Тогда я вас спрошу.
— Ецзы собирается замуж, а я, если уж на то пошло, всё-таки старший из той же деревни. Почему я об этом вообще ничего не слышал? Когда вы назначили день? Где свадебный пир? Было ли сватовство? Гадание на удачный день? Передача свадебных даров? А где тогда брачное письмо, перечень даров и свадебное извещение?!
Старуха Цэнь осеклась, виновато отвела взгляд и лишь спустя долгое время запинаясь пробормотала:
— Мы… мы люди деревенские, у нас на такие церемонии не смотрят!
Староста Фан тут же взревел:
— Чушь! Не слыхал я ещё, чтобы свадьбу играли без трёх писем и шести обрядов! Даже самые бедные семьи женят детей как положено!
От злости у него тяжело вздымалась грудь. Он перевёл дух и только потом повернулся к управляющему Вану, который стоял позади с мрачным лицом.
— Управляющий Ван, а вы что скажете?
Тот холодно ответил:
— Они могут сколько угодно отпираться, но у нас на руках есть документ о покупке наложника. Всё чёрным по белому прописано.
Староста Фан тихо вздохнул, а затем натянул примирительную улыбку и сказал:
— Управляющий Ван, вы ведь сами видите: ребёнок не согласен. Это взрослые в семье сглупили. Сделайте доброе дело. Судя по вашему возрасту, у вас дома дети, наверное, примерно ровесники Ецзы. Оставьте ему хоть дорогу к жизни.
Управляющий Ван собственными глазами видел, как Цэнь Ецзы в отчаянии приставил настоящий тесак к шее, и тоже боялся, что дело закончится смертью. Тащить его силой он уже не собирался. Но деньги за наложника всё равно надо было вернуть! Пусть их хозяин богат, но это ещё не значит, что можно позволять таким людям наживаться за его счёт.
Управляющий Ван с каменным лицом сказал:
— Слово старосты я уважаю. Человека мы можем не забирать, но серебро вернуть обязаны. Двадцать лян!
Говоря это, он достал из-за пазухи документ о покупке наложника, потряс им в воздухе и ткнул пальцем в написанные строки.
Староста Фан сразу помрачнел и, уставившись на Цэнь Давэя, рявкнул:
— Верни им деньги! Пока я жив, в этой деревне никто не будет зарабатывать на продаже гэров и девушек!
Только теперь старуха Цэнь сообразила, что человека-то они позвали совсем не того: староста и не думал вставать на её сторону.
Она тут же возмущённо закричала:
— Староста, ты чего это чужим помогаешь против своих?! Сам посмотри, во что они наш дом превратили! Куры, утки - все перепуганы, орут без конца! А в доме вообще погром, будто нас разбойники обчистили!
Староста Фан нисколько не удивился - по дороге ему уже успели всё рассказать.
Он сплюнул и выругался:
— Так тебе и надо! Вцепилась в серебро мёртвой хваткой - что им ещё оставалось, кроме как забирать другое имущество в счёт долга? Думаешь, они дураки и позволят тебе просто так нажиться за их счёт?!
Характер старухи Цэнь он знал прекрасно: одними уговорами деньги из неё не вытащишь. Немного подумав, староста тут же предложил:
— У семьи Цэнь есть четыре му хорошей земли и шесть му похуже. Хорошая земля стоит по десять лянов за му, похуже - по восемь. Если они отказываются возвращать серебро, тогда я, как староста, сам решу: две му хорошей земли перепишем на Ван-юаньвая в счёт долга. Управляющий Ван, вас это устроит?
Управляющий ещё не успел ответить, как старуха Цэнь завопила первой:
— Нет-нет-нет! Это наша земля! С какой стати ты её отдаёшь?!
Староста Фан тоже окончательно вышел из себя и тут же рявкнул:
— С той стати, что я здесь староста! Подворные списки, налоги и земельные записи в деревне проходят через меня! Не нравится - иди в управу и жалуйся на меня!
Старуха Цэнь от его крика сразу втянула шею. Она и сама поняла, что староста разозлился по-настоящему, а рядом ещё и Цэнь Давэй без конца уговаривал:
— Мама! Отдай им! Верни деньги!
Для крестьян земля была самым ценным. У их семьи и так имелось всего четыре му хороших полей, а теперь разом лишиться половины - кто бы такое вынес?
Старуха Цэнь наконец испугалась и, дрожа всем телом, достала двадцать лян серебра и вернула их. Управляющий Ван сердито покосился на неё, забрал деньги и вместе со всей свадебной свитой быстро покинул двор.
Староста Фан ещё долго и яростно отчитывал Цэнь Давэя, пока тот не опустил голову от стыда, и лишь потом, заложив руки за спину, ушёл. За воротами всё ещё толпилось немало любопытных односельчан, и каждый что-то обсуждал, показывая пальцами в сторону дома.
— Тц-тц-тц, вы только посмотрите! Семья Цэнь тоже решила продавать гэра! Не сказать ведь, что с голоду умирают, а всё равно на такую мерзость пошли!
— Ай, Ецзы страшно не повезло родиться в этом доме! Будто восемь жизней подряд дурную карму отрабатывает!
— И не говори! Ему всего шестнадцать-семнадцать, самый цветущий возраст! А они додумались отдать его в наложники - совести совсем нет!
……
Цэнь Давэй так осрамился, что уже не мог смотреть людям в глаза и поспешно скрылся в доме. А вот его мать была куда более толстокожей - она тут же выскочила к воротам и принялась ругаться:
— Чего уставились?! Глядите, как бы глаза из орбит не повыпадали! Сборище бездельных старых шлюх!
Но деревенские женщины тоже были не из тех, кого легко заткнёшь: языки у каждой острые, за словом в карман не полезут. Где уж старухе Цэнь было взять над ними верх.
— Ой, надо же! Делать такое вам не стыдно, а как люди заговорили - сразу страшно стало? Совести ни на грош! Не боитесь, что ночью духи придут и сердце с печенью вырвут?!
— Вот-вот! Ецзы, хватит плакать! Из-за таких людей слёзы лить не стоит! Твои отец с бабкой только слабых и умеют давить. Ты сам будь пожёстче, покажи им, что тебя тоже не так просто обидеть!
— Ну это уже слишком… Чему вы ребёнка учите? Ещё вырастет и совсем перестанет старших уважать!
— Тьфу ты на этих старших! Старшие сами должны вести себя достойно, тогда и младшие будут их уважать! А эта старая карга вся насквозь гнилая, её давно пора как следует проучить! Вы ведь знаете того негодяя по фамилии Сун из моей родной деревни? Так он даже родного отца бьёт! Кулаками!
— Да ну?! И отец на него в управу не жалуется?
— Ой, какая там управа! Он у них единственный сын! Этот мерзавец прямо сказал: если отец пойдёт жаловаться, то в старости никто его кормить не станет и хоронить тоже не будут, пусть прямо на земле гниёт! Жестокий до ужаса! Хотя отец у него тоже не подарок: когда был моложе, жену и детей бил. Теперь сын вырос - вот и ничего с ним поделать не может!
…
Так, перебрасываясь репликами, тётки и бабки постепенно совсем ушли в сторону и уже вовсю обсуждали чужие семейные истории.
Цэнь Ецзы всё это время стоял в стороне словно оглушённый. С одной стороны его поддерживал младший отец, с другой - Линь Чаошэн. Руки безвольно опустились вдоль тела. Непонятно было, слышит ли он вообще, что говорят вокруг.
Только пальцы на рукояти тесака то и дело сжимались всё сильнее.
http://bllate.org/book/24932/3239282