Готовый перевод The Duke's Sin / Грех Пэй Гуна: Злодей не хочет искупления: Глава 15

Будто пламя полыхает в неумелых руках, парадные одежды кажутся роковой судьбой — все мы заблуждаемся, находясь в эпицентре событий.

Пэй Цзюнь опустил голову, глядя на потрепанный край нашивки на своем камзоле, и в этот миг его разум прояснился так отчетливо, как никогда прежде: он осознал, что принял этот форменный наряд еще тогда, когда Цзян Чжань пожаловал его ему лично. Нося это платье столько лет, он, не будь вынужден из-за обстоятельств войти в Кабинет министров, и вовсе не помышлял бы о том, чтобы сбросить его. Даже теперь, прожив жизнь заново и заметив, что одежда порвалась и обветшала, он оба раза думал лишь о том, как ее подлатать, а вовсе не о том, чтобы сменить.

Оказывается, когда долго носишь одну и ту же одежду, привыкаешь к ней и начинаешь чувствовать себя удобно, так что уже не замечаешь ее изначальной нелепости. А все те поступки, которые он в первые дни после возвращения к жизни совершал, как ему казалось, благодаря хладнокровию, ясности ума и незаурядному интеллекту, возможно, были лишь следованием привычкам прошлой жизни и жалкими попытками безропотно влачить существование в сброшенной оболочке минувших дней.

Обман императора, чинение беспорядков, взяточничество, подлоги — чего только он не творил? Со стороны всё это казалось лишь ребячливыми проделками. Воображая, что владеет всевозможными преимуществами перед другими, он не подозревал, что в глазах окружающих по-прежнему оставался алчным царедворцем, который с помощью императорской власти крутит дела, словно приливную волну, и продажным чиновником, сколачивающим клики и притесняющим людей с высоты своего положения. А император Цзян Чжань, которому, по мнению этих людей, верно служил он, этот продажный чиновник, уже давно превратил его доверенных лиц в тайные пешки, и каждый шаг Пэй Цзюня, который тот считал независимым от чужого контроля, на самом деле просчитывался холодным властолюбивым разумом.

При дворе Цай Ян, Чжан Линь и князь Цзинь по-прежнему удерживали позиции каждый на своем фланге, и его мелкие махинации ничего не изменили в корне. Новая политика все равно должна была проводиться, а заправляли ею все те же клан Цай, Сюэ и Чжан. Сам же он теперь лишь протиснулся в их ряды, да и кажущаяся неисчерпаемой соляная отрасль провинции Гуанъян была лишь обманчивым плодом, утоляющим жажду лишь в мыслях, — она еще не стала его добычей, а князь Цзинь и Цзян Чжань уже пронюхали о его замыслах, поставив его в зависимое положение и связав по рукам и ногам. Если бы он пустил всё на самотек, его собственный конец в этой жизни повторил бы финал прошлой, а та поношенная одежда, если бы он не выбросил ее, стала бы для него, подобно его бренной оболочке и судьбе, наваждением и оковами, от которых не избавиться.

В этот момент он ощутил невероятную ясность. Перед его взором стоял уже не просто старый камзол и не квадратная нашивка на груди с ее будущим узором и вышивкой. Ему вдруг показалось, что он видит всю государственную шахматную доску целиком, куда более масштабную. Он подумал: по крайней мере, маневр с меморандумом удался на славу — теперь его перевели в один лагерь с партией сторонников императора, а его собственные устремления скрыты за намерениями тех, кто держит бразды правления. Пока правитель Цзян Чжань проводит в жизнь эту новую политику, сам он сможет день за днем загребать власть и звонкую монету, и уж точно не окажется меж двух огней, отбиваясь разом от клана Цай и неподкупных чиновников.

Что же касается князя Цзинь… этот зловещий персонаж, все помыслы и заботы которого всегда были направлены лишь на узурпацию трона и захват власти, если его не привлечь на свою сторону или не водить за нос, неизменно останется в оппозиции к Пэй Цзюню и никогда не позволит ему продвинуться вперед ни на шаг. А раз так, то перед лицом столь непримиримого противника нужно сделать так, чтобы его собственные уязвимые места, выставленные напоказ, стали тем, чего опасается и сам враг, чтобы его собственные кризисы превращались в кризисы князя, и даже чтобы часть его собственных интересов переплеталась с интересами князя.

Как только интересы и угрозы сливаются воедино, в этом мире больше не остается вечных врагов.

Он наконец прозрел.

В этой жизни он больше не станет цепной собакой, которая лает и бросается на всех подряд. Он подожмет хвост, научится отступать шаг за шагом, притворится предельно фальшивым, но искренним, станет самым строгим и прямым советником перед лицом императора и закадычным другом для мятежника. А в конце концов он окажется единственным победителем, разрушившим обе стороны, и столкнет всех этих людей, возвышавшихся над ним в прошлой жизни, в бездонную пропасть, откуда нет возврата.

— Дядюшка Дун, — Пэй Цзюнь подошел к оконному столу, вытащил лист золотистой бумаги для писем, взял кисть, обмакнул в тушь и вдохновенно застрочил. — Завтра спозаранку прикажи надежно доставить это послание в особняк князя Цзинь. А сегодня ночью подыщи мне парадное утреннее платье — завтра на рассвете мне нужно войти во дворец и вернуть Суй Си на место.

— Вернуть? — старые глаза дядюшка Дун расширились от испуга. — Разве это не значит дать императору повод окончательно утвердить ваши обвинения и еще сильнее взрастить его подозрения?

Пэй Цзюнь передал дописанное письмо дядюшке Дуну и с улыбкой произвел:

— Императору еще нужны люди в моих руках, так что он пока не станет расправляться со мной. К тому же, судя по его нраву, если бы я не вернул Суй Си и притворился, будто ничего не случилось, это вызвало бы у него лишь еще большие подозрения.

Дядюшка Дун с сильным беспокойством взял исписанный лист, бегло просмотрел его и нерешительно спросил:

— Господин, какие у вас... в конце концов, отношения с императором?

— Я же просил вас не лезть в это дело, — смеясь, Пэй Цзюнь подошел и легонько подтолкнул его в спину к выходу. — Меньше знаешь о некоторых вещах — крепче спишь. А раз крепче спишь, значит, и жизнь спокойнее. Смотри, уже поздно, ступай к себе, отдохни, а службу поручи Лю Цзиню.

Дядюшке Дуну оставалось лишь согласно вздыхать. Перед выходом он обернулся и бросил на Пэй Цзюня полный тревоги взгляд, после чего притворил дверь и пожелал спокойной ночи.

Безлунная ночная пора выдалась на редкость холодной. Казалось, ледяной ветер, гулявший среди дворцовых стен столичного града, заморозил даже звуки, оставив лишь безмолвие и строгую тишину.

В имперском Дворце Чуннин главный евнух Ху Ли заступал на свое последнее в эту ночь дежурство. Как и каждую ночь после того, как он возглавил Управление евнухов и Внутреннее ведомство евнухов в качестве главного распорядителя, он стоял перед широким драконьим ложем в покоях Сына Неба, помогая Юному императору Цзян Чжаню облачиться в простые ночные одежды. Дождавшись, когда Цзян Чжань уляжется на мягкую подушку, вышитую листьями, евнух бережно укрыл его теплим одеялом.

Он уже закончил все приготовления и собирался с поклоном отступить, как вдруг край его рукава легко удержала чья-то рука, протянутая с ложа.

Оглянувшись, он услышал, как Цзян Чжань неожиданно отрешенным голосом спросил:

— Евнух Ху, как думаешь, Пэй Цзюнь... больше никогда не придет?

Ху Ли тут же опустился на колени у изголовья, пытаясь утешить его:

— Ох, мой господин, с чего вы взяли? Разве такое возможно? Мы ведь знаем лишь то, что господин Пей прогнал этого Дэн Чжуня. Даже если он и придержал Суй Си у себя в особняке, то, пожалуй, лишь потому, что господин Пей сгоряча невзлюбил поступки вашего величества. Вот поговорит ваше величество с господином Пеем по душам, разве все не наладится? Как сильно господин Пей дорожит вашим величеством! Разве это стоит упоминания?

Цзян Чжань, лежавший под теплым одеялом на драконьем ложе, отрешенным взглядом уставился на резного золотого дракона, обвивавшего опорные столбы балдахина. Услышав эти слова, он медленно отнял руку, державшую Ху Ли за рукав, легонько кивнул и произвел:

— Хорошо, я понял. Можешь идти.

Он повернулся на бок и замер. Услышав, как за спиной скрипнула и закрылась дверь покоев, он протянул руку под подушку, извлек оттуда богато изукрашенный изогнутый кинжал с резной рукоятью и большим пальцем принялся нежно гладить изящную, но зловещую гравировку. Долгое время спустя он наконец медленно закрыл глаза.

Сон подступил неизвестно когда, перенеся его в ту объеденную пламенем ночь многолетней давности. В этом сновидении он снова услышал отчаянные крики и мольбы о пощаде старшего брата, увидел брызги серовато-черной крови, густо забрызгавшей синий кирпичный пол.

Сколько раз он видел подобные сны — не счесть. Теперь это стало для него почти привычкой: он мог молча стоять в бесконечных извилистых коридорах своих кошмаров и холодно наблюдать, как суетятся и бегут в панике придворные евнухи, как его залитый кровью старший брат рыдает перед ним, теряя всякое достоинство наследника престола, громко призывая невиновность, взывая к отцу, матери и умоляя о пощаде, пока жизнь полностью не покидала его тело.

Он забыл, в какой из годов — много зим назад — внезапно проснувшись от этого неизменно повторяющегося кошмара, он обнаружил, что лежит, уткнувшись лицом в широкий письменный стол императорского кабинета. Совсем близко, прямо перед ним, склонился Пэй Цзюнь в бамбуково-зеленом камзоле Ханьлиня — он вглядывался в него с заботливым вниманием, протянув руку, чтобы смахнуть со лба влажную прядь волос, и мягко улыбался:

— Виноват, читал лекцию слишком скучно, вот ваше величество и уснули, да еще звали меня старшим братом.

В тот момент он почувствовал себя так, будто кто-то обнажил его самую сокровенную тайну. С той самой минуты Цзян Чжань, полный страха и подозрений, путался в словах и больше не мог спокойно смотреть в глаза этому всегда проницательному наставнику. А на следующий день, когда он проснулся после полуденного сна во Дворце Чуннин и собирался идти на послеобеденный урок к Пэй Цзюню, придворные доложили, что Пэй Цзюнь явился сам. Не дожидаясь, пока император полностью оденется и встанет, он вопреки всем преградам прошел прямо в спальню и, остановившись у ложа, внезапно вытащил из рукава кинжал...

— Дерз... дерзость! Ты... ты задумал покушение на меня? — бледный как полотно Цзян Чжань отпрянул назад на драконье ложе, на миг решив, что весь тот ужас, что постиг его старшего брата — свергнутого наследника, теперь повторяется и с ним, марионеточным императором.

Страх и отчаяние мгновенно захлестнули его целиком, заставив испуганно затрепетать ремни глаз и широко раскрыть их в ожидании смертельной острой боли... Однако в конце концов он дождался лишь того, как Пэй Цзюнь медленно приблизился, наклонившись над ним и придавив своей легкой тяжестью.

Затаив дыхание от испуга, он встретился взглядом с Пэй Цзюнем, чье лицо оставалось бесстрастным. Пока Цзян Чжань в панике отступал назад, Пэй Цзюнь уже навалился на него и быстрым движением засунул кинжал под его собственную императорскую подушку. Затем он слегка приподнялся, словно только сейчас осознав, насколько дерзким был этот поступок, и, слегка усмехнувшись с некоторой долей нахальства, с опозданием принес извинения:

— Я перешел границы дозволенного, уповаю на милость вашего величества.

Пока тот все еще пребывал в растерянности и не успел прийти в себя, Пэй Цзюнь, все так же распластавшись на нем, поднял руку, согнутым пальцем провел ему по кончику носа и мягко успокоил:

— Вашему величеству нечего бояться. Держа клинок в собственных руках, впредь будете спать спокойно.

...

— Ваше величество, ваше величество...

Тихий зов разбудил Цзян Чжаня. Резко распахнув глаза, он с удивлением осознал, что кинжал из сна сейчас зажат в его собственной руке.

Из-за свисающих занавесок ложа в главный зал пробивался слабый утренний свет — должно быть, наступил следующий день. Повернув голову, он увидел стоящего на коленях у ложа Ху Ли, чей испуганный голос донесся до его ушей:

— Ваше величество, снаружи прибыл господин Пей.

Услышав это, Цзян Чжань сперва подумал, что всё еще спит. Но, немного придя в себя, он поспешно запихнул кинжал под подушку и, отдернув занавесь, бросился наружу. Выбегнув во внешний зал, он увидел там лишь дрожащего от страха Суй Си.

Сердце у него упало, и он невольно выкрикнул:

— Где Пэй Цзюнь?!

Придворные тут же попадали на колени. Суй Си, распростершись на полу, заикаясь, произнес:

— Услышав, что ваше величество еще почивает, господин Пей... господин Пей сразу же отбыл.

Грозный взгляд Цзян Чжаня тотчас устремился на него:

— Он всё узнал? Что-нибудь сказал?

Суй Си не смел даже поднять голову и дрожащим голосом продолжил:

— Господин Пей велел передать вашему величеству: если вы подозреваете его, то можете спросить напрямую, не посылая больше людей следить за ним. К вашему величеству и ко двору у него нет никаких двуличных помыслов.

— Так почему же он не вошел во дворец, чтобы увидеться со мной?! — Цзян Чжань подскочил и оттолкнул его ударом ноги, гневнокрикнув: — Глупый раб! Если бы ты не выдал себя, с чего бы ему догадываться?!

Суй Си рухнул обратно на пол, снова заискивающе застучал лбом о камни и сквозь слезы закричал:

— Р-раб вовсе не был разоблачен господином Пеем! Меня оглушили прямо у выхода из дворца, а когда я очнулся, мои руки и ноги уже были связаны, меня засунули в мешок и приволокли на колени в особняк господина Пея... С-слышал только, как господин Пей велел схватившему меня человеку... звать его... звать его господин Чжан.

— Какой еще господин Чжан? — подавив гнев, сквозь зубы спросил Цзян Чжань.

Суй Си ответил:

— Молодой господин Чжан, разговаривает холодно...

— Чжан Сань? — Цзян Чжань догадался в ту же секунду и, развивая мысль дальше, невольно испугался: — ...Уж точно не Чжан Линь это затеял. Неужели князь Цзинь?

Позади него Ху Ли почтительно и тихо задал вопрос:

— Ваше величество, как же теперь быть? Этот евнух Суй Си и тот Дэн Чжунь...

Услышав это, Цзян Чжань обменялся взглядом, в котором промелькнула крайне раздраженная и зловещая тень. Спустя мгновение он взмахнул рукавом и бросил:

— Никого не оставлять в живых. Ни единого.

Стоявший на коленях Суй Си вздрогнул и истошно завопил:

— Пощадите, господин! — но не успел он издать и второго вопля, как евнухи зажали ему рот и утащили прочь. Немного погодя Ху Ли услышал тихое бормотание Юного императора:

— Если князь Цзинь узнает о Пэй Цзюне... как они...

В следующее мгновение Цзян Чжань сжал слегка подрагивающие кулаки под рукавами и низким голосом отдал приказ:

— Евнух Ху, возле Пэй Цзюня есть еще один человек. Отыщите его для меня.

Два дня спустя наступило пятое число — день очередного утреннего доклада. Солнце еще не взошло, а сановники и чиновники уже по обыкновению спешили к императорскому дворцу под крики петухов, выстраиваясь в очередь у ворот для досмотра.

Князь Цзинь Цзян Юэ неизменно оставался одним из последних прибывающих. Когда поток шедших на досмотр чиновников иссяк, его паланкин неторопливо остановился за Воротами Юаньчэнь. Он вышел, отряхнув одежду, и не спеша направился к Залу Цинхэ, ведомый низкорослым евнухом с почтительно зажженным фонарем. У дверей зала он как раз столкнулся со старым министром Цай Яном: оба сдержанно и вежливо уступили друг другу дорогу. Распорядитель громко объявил о прибытии князя Цзинь и Великого учителя Цай, после чего князь шагнул в проход на полшага раньше, не забыв при этом с мягкой улыбкой обернуться и слегка поддержать Цай Яна, собиравшегося переступить порог, с заботливой подсказкой:

— Старик Цай, берегите ноги.

Однако Цай Ян вовсе не испугался скрытого смысла его слов — он лишь по-старчески рассмеялся и, низко поклонившись, поблагодарил:

— Благодарю за доброту, ван.

Время подходило к концу. Чиновники выстроились в зале по ранжиру, евнухи подали чай императорским родственникам, но едва Цзян Юэ занял свое место, как заметил отсутствие одного человека среди глав Шести министерств. Не успел он повернуться и приказать кому-нибудь разузнать в чем дело, как снаружи раздался громкий голос евнуха:

— Прибыл министр ритуалов Пэй Цзюнь!

Все стоявшие в зале чиновники в большей или меньшей степени повернули головы в ту сторону. Пэй Цзюнь широким шагом, с лучезарной улыбкой на волевых бровей вошел в зал, на ходу обмениваясь приветствиями и складывая руки в знак почтения со знакомыми чиновниками, извиняясь за опоздание:

— Прошу прощения за опоздание!

Всё это мало чем отличалось от обычных дней, но Церемониймейстер Чжоу из ведомства Таочан отличался особой зоркостью. Заметив это, он тут же переглянулся с сидевшим среди девяти высших сановников Цай Яном и громко обратился к Пэй Цзюню:

— Господин Пей, а почему это ваш камзол порван?

Стоило остальным услышать это, как они тут же покосились на Пэй Цзюня и с удивлением обнаружили, что подол его темно-зеленого парадного камзола опален по краю черной нитью — судя по всему, он был испорчен огнем.

— Портить парадный вид на аудиенции — это неуважение к Сыну Неба. Господин Пей — человек старый и опытный в делах ведомства ритуалов, неужто он не знает этого установления? Так почему же вы явились на утренний доклад в порванном камзоле?

Церемониймейстер Чжоу небрежно бросил эти два вопроса среди гула оживленных голосов сановников, но не успел договорить, как Пэй Цзюнь, продолжая идти, перехватил инициативу:

— Ой, церемониймейстер Чжоу, потешили! Просто я спешил из дома, не уследил и наступил на жаровню, вот и не успел починить, каюсь, виноват. — К этому моменту он уже дошел до места глав Шести министерств и среди тревожных переглядываний своих соратников окинул всех взглядом, призывающим сохранять спокойствие, после чего с улыбкой продолжил пикировку с церемониймейстером: — Так что из этого следует — человеку и впрямь нельзя спешить! Чем больше спешишь куда-то успеть, тем легче навлечь на себя огонь, церемониймейстер Чжоу.

Чжоу почувствовал, как у него вспыхнули уши от гнева. Не успел он открыть рот для ответа, как в зале девять раз прозвучал императорский колокол, возвестив о начале доклада: появились евнухи-глашатаи, прибыл церемониймейстер.

Князь Цзинь отвел взгляд от умолкшего церемониймейстера Чжоу и боковым зрителем заметил, что Пэй Цзюнь, стоявший по диагонали напротив, смотрит на него с улыбкой. В этой улыбке не осталось и следа фальши и заискивания, с какими тот пикировался с ним накануне у стен управы дознания, — напротив, в ней сквозила безмятежность, уверенность и даже нотка лукавой решимости, сулящей победу. Это заставило его слегка нахмуриться: внешне он лишь слегка кивнул Пэй Цзюню в ответ, а в мыслях гадал, какую очередную пакость затеял этот малый по прозвищу Пей.

Императорский паланкин прибыл, и на драконьем троне воссел Цзян Чжань. Церемониймейстер тут же объявил о начале подачи докладов. Пэй Цзюнь едва услышал это, как тут же выступил вперед с дощечкой-хуй в руках и звонким, отчетливым голосом доложил о делах:

— Докладываю императору: ведомство ритуалов уже опечатало списки сдавших осенние экзамены кандидатов со всех областей, отобралоэкзаменаторов для столичных испытаний, а Цзинчжаоская управа произвела подсчет свободных земель и торговых площадей, ожидая от двора их нового распределения. Совместно с Министерством финансов и Военным министерством проведена сверка армейских запасов зерна и жалования по всем гарнизонам, а с Хунлусы согласованы регламенты для новогоднего государственного банкета...

— Подождите-подождите, господин Пей, — Цай Ян из Кабинета министров уловил в его словах что-то неладное и прервал его: — Утренний доклад существует для того, чтобы задавать вопросы и просить разъяснений, а не для того, чтобы хвастаться своими заслугами. О множестве обязанностей господина Пея и его тяжких трудах всем нам уже прекрасно известно, но есть ли у вас на сей раз какое-то важное дело для обсуждения? Если нет, оставьте время для речей другим коллегам и не стягивайте всё внимание на себя одного.

— Есть, есть, великий секретарь Цай, не спешите, — улыбаясь, Пэй Цзюнь вытащил из рукава сложенный свиток и взмахнул им перед евнухом в углу зала. — Речь как раз идет о государственном банкете. Нынешний банкет, разумеется, по традиции отметит заслуженных сановников, поэтому Министерство ритуалов совместно с Министерством чинов составило общую ведомость их заслуг на государственной службе и представляет ее на высочайшее рассмотрение.

Придворные чиновники отлично понимали: перечисление заслуг — дело мелкое. Обычно такие вопросы решаются буднично через письменные доклады, прошедшие Кабинет министров и поданные на высочайшее имя, и тратить на них время на утреннем докладе нет никакой нужды. Но раз Пэй Цзюнь заговорил об этом именно сейчас, значит, за этим определенно кроется какой-то умысел.

Как мог не понимать этого сам Цзян Чжань, восседавший на троне? В этот момент евнух передал ему поданный Пэй Цзюнем свиток. Развернув его и бегло просмотрев, император, как и в прошлые годы, не обнаружил на нем имени Пэй Цзюня. Подняв глаза на стоявшего среди глав ведомств Пэй Цзюня, он снова обратил внимание на подол его камзола, после чего его тонкие брови слегка изогнулись. Опираясь обеими руками на стол, он встал и спросил:

— Пей-цин, что случилось с твоей одеждой?

Сановники внизу тут же переглянулись с красноречивыми выражением лиц. Князь Цзинь, наконец разгадавший замысел Пэй Цзюня, поднял глаза и увидел, что тот, крепко сжав в руках дощечку-хуй, опустился прямо на колени:

— Докладываю вашему величеству, я совершил тяжкое преступление, заслуживающее смерти! По недосмотру в моем доме случился небольшой пожар, и огонь опалил мой парадный камзол, который я не успел починить. Появление в неподобающем виде оскорбляет взор императора и является величайшим проявлением неуважения. Я прошу ваше величество покарать меня и разжаловать!

Эти слова заставили главу девяти сановников Кабинета министров Цай Яна поднять голову, замыкающего их список Чжан Линя — нахмуриться, а находившегося среди императорской родни Цзян Юэ — сделать понимающий взгляд, хотя руки его начали постепенно сжиматься в кулаки.

— Пей-цин, встань же, — сидевший на троне Цзян Чжань торопливо взмахнул рукой, приказывая тому подняться. Внезапно сообразив, что к чему (ведь он знал о происходящем: небольшой пожар в метафоре Пэй Цзюня означал изгнанного Дэн Чжуня, а испорченный камзол — его собственную чиновничью карьеру, от которой тот якобы отрекается), император втайне изумился столь явной попытке Пэй Цзюня сложить с себя полномочия. Про себя он лукаво усмехнулся и успокоил его мягким голосом:

— Пей-цину не о чем тревожиться. Хлопоча без отдыха о дворе и народе, немудрено упустить что-то из виду, и нет ничего удивительного в том, что не нашлось времени починить одежду... По моему разумению, этот порванный камзол — не что иное, как знак самой судьбы для Пей-цина.

Чиновники в зале встрепенулись, вполголоса обсуждая, какое же это может знамение, а Цзян Чжань продолжил:

— Пей-цин служит при дворе уже много лет, ведает самыми важными делами, неизменно добиваясь успехов и внося неоспоримый вклад, но из-за службы в ведомстве ритуалов вечно блюдет осторожность, избегая кривотолков, и никогда сам не заикается о своих заслугах. Это заставляет меня чувствовать себя перед ним в долгу... И вот теперь одежда испорчена — разве это не небесный знак, указывающий мне сменить платье для Пей-цина? — Раз так, то пусть Пей-цин продолжает исполнять прежние обязанности, но я жалую ему титул Шаофу второго ранга и повелеваю вступить в должность с сегодняшнего дня.

Разумеется, среди чиновников тотчас нашлись те, кто хотел возразить, да и сам Пэй Цзюнь, стоя на коленях, всячески отказывался, однако Цзян Чжань бросил лишь одну фразу: Мое решение окончательно. Церемониймейстер переглянулся с главным евнухом Ху Ли, уловив волю правителя, и поспешно вызвал для доклада следующего чиновника. Так назначение министра Пея на пост Шаофу было окончательно решено.

По окончании доклада Цзян Юэ поднялся со своего места среди князей крови и направился к выходу. В душе он уже понимал, что дальнейшее развитие истории с Дэн Чжунем пойдет совсем не так, как он предполагал прежде. У выхода из зала он как раз увидел Пэй Цзюня в том самом камзоле с распустившейся обгорелой нитью по подолу — тот стоял на каменных ступенях перед залом и с улыбкой смотрел на него, словно поджидал специально. Заметив приближение князя, Пэй Цзюнь поспешно и почтительно сложил руки в поклоне:

— Князь Цзинь.

Цзян Юэ слегка приподнял руку в ответном жесте и улыбнулся:

— Не было бы счастья, да несчастье помогло — господин Шаофу сегодня поистине облагодетельствован великой удачей.

Пэй Цзюнь в ответ замахал руками и с предельной осторожностью произнес:

— Ван излишне хвалит меня, я лишь сподобился великой милости благодаря тому щедрому подарку вана. Иначе с моим ничтожным талантом разве смог бы я снова послужить двору? Задержав вас здесь, я лишь хочу напомнить о сегодняшнем уговоре: в Таверне «Полусытная трапеза» я приготовил роскошное угощение, чтобы от души отблагодарить вас. Покорнейше прошу вана почтить меня своим присутствием, я буду ждать вас.

Цзян Юэ с улыбкой и со всеми подобающими церемониями кивнул:

— Будьте спокойны, господин Шаофу, я непременно прибуду.

С этими словами он проводил взглядом стройную спину Пэй Цзюня, удалявшегося с поклоном. Его фигура, окутанная золотистым сиянием восходящего солнца, казалось, сама растворялась в утреннем свете по мере того, как он спускался по ступеням — столь же непринужденно и уверенно, в своем неизменном стиле.

Эта сцена показалась ему до боли знакомой. Разница была лишь в том, что тот юноша из воспоминаний теперь вырос, возмужал и затерялся в бесконечной череде чиновников под черными шапками, а его некогда чистый синий халат давно сменился темно-зеленым парадным камзолом. А в будущем на этом камзоле вышитый золотисто-ветвяный павлин сменится длиннохвостым фазаном с золотой макушкой и красным брюшком, либо весь узор превратится в серебряный, предвещая одинокий взмах крыльев белого журавля... К тому времени, к тому времени...

Молча покинув дворец, Цзян Юэ отправился в паланкине с инспекцией в Пятое ведомство городской стражи и Северный лагерь, а с наступлением сумерек наконец вернулся в княжеский особняк. Там он переоделся в роскошные шелка и соболиные меха, подпоясался нефритовым поясом, надел серебряные сапоги и отправился на пир, устроенный Пэй Цзюнем.

Таверна «Полусытная трапеза» сияла огнями в ночной темноте. Едва он переступил порог, как хозяин заведения Мэй Линьюй с почтительной улыбкой поспешил навстречу. Его угодливый язык тут же защебетал разнообразные праздничные пожелания на все лады, а сам он, беспрестанно складывая руки в поклонах, повел гостя на второй этаж:

— Какая честь для нас принимать вана! Господин Пей прибыл заблаговременно и ждет вас, все блюда заказаны самые лучшие, только вас и ожидали!

Оставаться с каменным лицом перед лицом столь искреннего усердия Мэй Линьюя было трудно, поэтому Цзян Юэ улыбнулся в ответ, кивнул и милостиво поблагодарил его за труды, за что тот вновь рассыпался в благодарностях, наконец приведя гостя к изысканной резной створчатой двери с лиственным узором. Мэй Линьюй легко постучал в нее и, отворяя створку, произнес:

— Братец, князь Цзинь пожаловал!

Услышав это обращение, Цзян Юэ почему-то почувствовал легкую неловкость, мысленно прикидывая, в какой именно позе восседает в одиночестве Пэй Цзюнь за этой дверью, успел ли он подогреть вино и приступить к трапезе. Но когда створка распахнулась до конца и он поднял глаза, то с удивлением обнаружил, что в этой элегантной отдельной комнате находится вовсе не один Пэй Цзюнь.

Он даже не сразу заметил самого Пэй Цзюня, потому что заведение было буквально забито людьми!

Цзян Юэ едва не подумал, что по ошибке забрел на утреннее заседание в императорском дворце или на какой-то придворный банкет: все присутствующие за столиками чиновники различных ведомств при его появлении на пороге дружно поднялись со своих мест и в едином порыве почтительно поклонились, враз грянув:

— Приветствуем князя Цзинь!

Среди с трудом подавленного удивления Цзян Юэ почувствовал, как кто-то легонько дернул его за рукав сбоку.

Повернув голову, он увидел непринужденно прислонившегося к внутренней створке двери Пэй Цзюня. Тот со смеющимися глазами и легкой улыбкой произнес:

— Князь Цзинь, мы все почтительно ожидаем вас.

http://bllate.org/book/24894/2946354