Готовый перевод The Duke's Sin / Грех Пэй Гуна: Злодей не хочет искупления: Глава 10

Пэй Цзюнь состоит при дворе, он поддерживает самые тесные отношения с евнухом Ху, управляющим обоими ведомствами, так что ему положено иметь побольше собственных глаз и ушей. Разве мог он ничего не слышать?

Князь Цзинь одним словом разоблачил ложь Пэй Цзюня, слегка приподнял брови, глядя на него с улыбкой:

— Господин Пэй излишне скромничает. Если сегодня записки с мнениями по поводу новой политики пройдут, то на утреннем докладе через три дня придется выслушать мнения чиновников со всех сторон. Я лишь хотел осведомиться, намерен ли господин Пэй и дальше придерживаться нейтралитета.

В нынешней династии следовали старым порядкам предыдущей: при императорском дворе по-прежнему существовал Хэнъюаньгэ, где собирались высшие сановники для обсуждения государственных дел, иначе именуемый Кабинетом министров. Туда входили три гуна и шесть великих секретарей — всего девять человек, и всех их называли сановниками Кабинета. Всякий раз, когда при дворе возникали важные вопросы, требующие высочайшего решения, доклады сперва поступали в Кабинет министров, где девять сановников предварительно составляли свои записки с мнениями. Иными словами, прежде чем отправить мемориал на высочайшее рассмотрение, высокопоставленные министры Кабинета на небольших листках бумаги, напоминавших долговые расписки, излагали свое согласие или несогласие с решением, а также предложения по его корректировке, после чего всё это вместе вкладывалось в мемориал и представлялось трону.

Если в записках Кабинета министров перевес голосов за или против склонял чашу весов в ту или иную сторону, это оказывало мощное влияние на решение императора. Однако ради справедливости, а также чтобы обеспечить поддержку чиновников при претворении политики в жизнь, перед тем как начертать резолюцию киноварью, император выслушивал мнения сотен чинов на утреннем совещании. Это демонстрировало, что государственные дела не отданы на откуп узкому кругу приближенных сановников.

Мнения, одобряющие проект, именовались одобряющими записками, решительно возражающие — протестующими, а те, что не выражали ни согласия, ни протеста, назывались нейтральными.

Нейтралитет означал воздержание от выражения четкой позиции. Сталкиваясь на утренних совещаниях с вопросами, требующими мнения сотен чинов, должностные лица, обладающие правом голоса, в случае выбора нейтральной позиции фактически приравнивались к тем, кто выступает против, но хранит молчание. Подобное чаще всего случалось, когда чиновник, придерживающийся нейтралитета, внутренне был против решения, но в то же время состоял в столь тесных связях с его автором, что из соображений приличия не мог открыто сойтись с ним в жестком противостоянии.

Именно в таком положении и оказался сейчас Пэй Цзюнь. Ибо среди зачинщиков нынешнего курса Сюэ и Цзана буквой Сюэ обозначался наставник наследника Сюэ Уфан, в то время как за буквой Цзан скрывался великий секретарь Вэньюаньгэ — Чжан Линь, чье имя гремело во главе всех несгибаемых чиновников нынешнего правления.

Оставив в стороне все прошлые предрассудки и не желая вспоминать о них, Пэй Цзюнь сперва лукаво изогнул брови и обратился к князю Цзиню:

— Моя скромная записка не имеет никакого веса, с какой стати вашему ванне интересоваться ею?

Князь Цзинь закончил писать резолюцию на докладе, отложил кисть, оперся локтем о подлокотник кресла и подпер подбородок, с мягкой улыбкой в глазах произнося:

— Я ведь ничего не смыслю в этих государственных делах. Знаю лишь одно: все Шесть министерств едины сердцем с господином Пэем, а значит, мнение господина Пэя — это и есть мнение Шести министерств. Пожалуй, мне лучше снова последовать примеру господина Пэй и подать такую же записку, чтобы лишний раз не ломать голову.

И впрямь опять норовит примкнуть к чужому мнению. Пэй Цзюню так и хотелось спустить штаны и затянуть их на шее у этого мерзавца. В душе он прекрасно понимал, что князь Цзинь вовсе не из нежелания напрягать мозги каждый раз норовит повторить его ход — тот лишь добивался видимости отрешенности от мирских дел при дворе.

— Для меня великая честь разделить заботы вашего ванны, — Пэй Цзюнь мысленно освежил в памяти воспоминания прошлой жизни, обдумывая ответ, а на лице изобразил угодливую улыбку и почтительно поклонился.

Князь Цзинь небрежно отмахнулся от него:

— Вовсе нет. Разделить с господином Пэем труды на благо Его Величества, сбить спесь с этого клана Цай — для меня это огромная удача примазаться к заслугам господина Пэя. Это мне следует поблагодарить господина Пэя. — Он отряхнул мантию и поднялся, должно быть, собираясь уходить. — Так будет господин Пэй придерживаться нейтралитета или нет?

Пэй Цзюнь на мгновение замолк и с предельной искренностью произнес:

— Вашему ванне ведомо: я, разумеется, не могу подать протестующую записку.

Князь Цзинь тут же уловил скрытый смысл:

— Разумеется. Иначе как бы господин Чжан сохранил лицо...

Услышав это, Пэй Цзюнь тронул губы усмешкой, опустил голову и сложил руки в прощальном поклонении:

— Именно так, я придерживаюсь этого мнения. Если ваш ванна последует моему примеру, я заранее выражаю вам признательность, а впредь в обсуждении новой политики буду целиком и полностью полагаться на поддержку вашего ванны.

Князь Цзинь тронул губы улыбкой и кивнул:

— Ну хорошо, тогда не стану мешать господину Пэю заниматься делами. — Спустившись в зал и равняясь с Пэй Цзюнем, он вдруг словно что-то вспомнил, опустил взгляд на его грудь и тут же рассмеялся. — А парадное платье господина Пэя починили на славу, вышивка просто великолепна, и от порывов не осталось и следа.

Поворот беседы оказался столь неожиданным, что Пэй Цзюнь не успел и глазом моргнуть, как услышал продолжение:

— Должно быть, и моя шуба из утиных перьев выглядит точно так же.

— ... — Пэй Цзюнь сквозь зубы улыбнулся. — Непременно, непременно. Счастливого пути вашему ванне.

Проводив взглядом фигуру князя Цзиня, скрывшуюся в дверях управы, Пэй Цзюнь выпрямился, вновь покачал головой с легкой улыбкой и, немного подумав, отбросил мысли о голосовании на потом. Отвечая на приветствия чиновников, постепенно занимавших свои места на службе, он направился в служебную комнату младшего помощника в заднем дворе управы и отдал распоряжение принести дела по апрельскому делу о контрабандной соли в столичном уезде.

Издавна соль была товаром первой необходимости для простого народа, а потому находилась под строжайшим контролем властей. Казна скупала ее у населения по бросовым ценам, а затем продавала по завышенным монопольным расценкам, попутно взимая пошлины на всех перевалочных пунктах. Это приносило огромные доходы в государственную казну и мешало частным торговцам взвинчивать цены и наживаться на дефиците во время войн или неурожаев, расстраивая устои государства. Именно поэтому двор категорически запрещал кустарное вываривание соли, ее тайную продажу и конкуренцию с государственной казной. Под контрабандной же солью понималась именно та соль, что производилась и продавалась в обход правительственных запретов.

Поскольку государственная цена на соль включала в себя всевозможные налоги и сборы на разных уровнях и не стояла на месте, нередко поднимаясь в зависимости от потребностей казны, в периоды удорожания соли простые люди часто не могли позволить себе ее покупку. Но поскольку соль была необходима каждому, само собой разугде-то возникала более дешевая контрабанда. Там, где крылась такая выгода, люди устремлялись толпами, и сколько ни свирепствовали суровые законы и жестокие наказания властей, искоренить это не удавалось. Напротив, в военные и голодные годы запреты лишь подхлестывали зло.

В Цзинчжаоской управе, где служил Пэй Цзюнь, в апреле восьмого года Юаньгуан как раз раскрыли небольшое дело о контрабандной соли в окрестностях столицы, препроводив всех причастных торговцев в Министерство наказаний в ожидании приговора. Однако в тот год государственная соляная маржа не зашкаливала, рынок не штормило, и барыши от контрабанды были невелики — словом, дело выеденного яйца не стоило. Оно так и пролежало без приговора до следующего года, затянувшись вплоть до начала новой политики в рамках реформ Сюэ и Чжана. Следуя радикальной политике бережливости наставника Сюэ, двор специально учредил Ведомство по борьбе с соляной контрабандой для жесткого пресечения незаконной торговли. На беду, залежавшееся дело о столичной контрабанде, некогда переданное Пэй Цзюнем, угодило прямо под нож нового ведомства. Желая выслужиться перед начальством, сыщики принялись копать со всей тщательностью и, дернув за ниточку, неожиданно вытянули клубок: выяснилось, что эти мелкие торговцы солью были лишь пешками, заброшенными в столицу крупными соляными баронами из Угуана.

Это мгновенно превратилось во дворе в громкое дело. Контрабанда соли в Угуане была выкорчевана с корнем, а конфискованные соляные запасы и имущество при пересчете на серебро потянули более чем на сто миллионов лянов, не говоря уже о соляных копях и предприятиях, перешедших под начало государства — прибыль от них исчислялась далеко не одной тысячей лянов.

В прошлой жизни Пэй Цзюнь подумал было, что это тоже неплохой способ пополнить казну, и сперва не вмешивался. Но вскоре он заметил, как клика клана Цай усердно проталкивает своих людей в новое ведомство, и лишь тогда осознал: хотя на словах чиновников стращали антикоррупционной чистотой новой политики, под благопристойным фасадом реформ уже зрели планы погрести руки в соляных деньгах. Выходило, что даже эта антикоррупционная кампания превратилась для продажных чиновников в источник легкой наживы.

Лишь тогда он запоздало опомнился и попытался вмешаться, но делить добычу было уже поздно. Мало того, что ему не удалось наживить слишком много серебра для Цзян Чжаня, так еще спустя десять лет, когда начался пересмотр старых дел и расплата за прошлое, вся коррупция в угуанском соляном промысле разом легла бременем на его плечи, превратив его в бедолагу, которого обвинили в краже чужой дыни после того, как он всего лишь пожевал арбузную корку.

Раз дело обстоит так, то этому несчастному бедолаге лучше сперва прибрать к рукам дворик с дынями, а там видно будет.

— Господин, дела доставлены, — запыхавшись, прибежал советник Цзинчжаоской управы Сун И, вывалил на стол Пэй Цзюня несколько свитков и наклонился с недоуменным видом: — Что за мелкое дело? Всё ведь уже закрыто, зачем господину снова понадобилось поднимать его? — С этими словами его глазабегали по сторонам, и он понизил голос: — Уж не эти ли торговцы...

Пэй Цзюнь раскрыл делопроизводство, бросил на него многозначительный взгляд и цокнул языком:

— Ну поистине советник Сун! Разве можно хоть что-то утаить от вашего проницательного взора? — Улыбнувшись, он похлопал Сун И по плечу и тоже заговорил вполголоса: — Полно, полно. У этих мелких торговцев дома матушки преклонных лет на руках, сбились с пути посулу злого умысла. Кто не без греха, а осознание вины — величайшая добродетель. Потрудитесь-ка, советник Сун, заглянуть в Министерство наказаний да передать им, мол, мы арестовали не тех людей, пусть отпустят их, а дело закроют.

Сун И услышал это и решил, что его начальник Пэй Цзюнь уже получил от семьи торговцев взятку за урегулирование дела и теперь намерен за чужие деньги вызволить людей из беды. Он тут же поспешил обозначить свою позицию:

— Да-да, господин изволит говорить сущую правду! Какая же у господина милосердная и светлая душа! Нижний чин сей же час отправится в Министерство наказаний и сегодня же отпустит этих горе-торговцев.

— В таком случае вся надежда на советника Суна. — Пэй Цзюнь записал на полях дела имена нескольких торговцев, вернул документы назад и с сияющей улыбкой добавил: — Не стоит беспокоить по столь пустячному делу князя Цзиня, как вы полагаете?

Сун И почтительно принял бумаги обеими руками и закивал:

— Да-да, господин мыслит всеобъемлюще, нижний чин всё понял.

Разобравшись с текущими делами, которые надлежало переделать в Цзинчжаоской управе, Пэй Цзюнь почувствовал, что обретает почву под ногами. Дождавшись окончания полуденной трапезы, он был вынужден за пазухой со списком дел по подготовке к императорским экзаменам, составленным Министерством ритуалов, направиться в императорский город.

Белесое, слепящее солнце стояло в зените раннего зимнего дня, паланкин покачивался, приближаясь к Султанским вортам Хуанчэнсы. Пэй Цзюнь как раз забрал поясную бирку ведомства и вылез из паланкина, как вдруг увидел выходящих оттуда трех сановников.

Судя по всему, заседание Кабинета министров по подаче записок только что завершилось, и трое вышедших были именно сановниками Кабинета. Впереди шел человек с прямым взглядом, тонкими губами, седыми бровями и волосами; на нем была искусно расшитая фазанами мантия цвета морской волны — это не кто иной, как великий секретарь Вэньюаньгэ Чжан Линь. Тихо обсуждая с двумя другими секретарями перипетии новой политики, он вскинул голову и нос к носу столкнулся с Пэй Цзюнем.

Пэй Цзюнь на миг замедлил шаг, а в следующий момент почтительно подался в сторону, уступая середину дороги, и слегка опустил голову:

— Учитель, здравствйте.

Однако Чжан Линь повел себя так, будто слов Пэй Цзюня и вовсе не было. Его лицо не дрогнуло, черты остались неподвижными — на нем по-прежнему застыла суровая, ледяная маска, свойственная всему клану Чжан. Проведя за собой людей, он прошествовал мимо Пэй Цзюня.

Когда они удалились, Пэй Цзюнь выпрямился, повернулся к евнуху, сдавая на хранение поясную бирку и регистрационную книгу, обменялся с ним парочкой дежурных любезностей и шуток, после чего двинулся во дворцы прежней дорогой, противоположной той, что ушел Чжан Линь.

Стоило ему перешагнуть порог внутреннего двора Министерства ритуалов, как помощник министра Фэн Цзиру выбежал навстречу с двумя стопками брошюр в руках:

— Ох, господин Пэй, наконец-то вы прибыли! Нижний чин ждет вас битый час! Извольте взглянуть: списки осенних экзаменов этого года и опись даров на исходе года надлежит подать к престолу. Разве можно обойтись без вашего предварительного осмотра? — С этими словами он протянул оба свитка, утер со лба несуществующий пот и подобострастно улыбнулся: — Вот они, всё здесь.

Пэй Цзюнь взял оба свитка, подумав про себя, что этот Фэн Цзиру наверняка уже отобрал себе лучшие вещи из описи подношений и вовсе не собирался его ждать, однако вслух произнес успокаивающе:

— Ах, вы трудились в поте лица, помощник министра Фэн, что бы мы делали без вас в Министерстве ритуалов? — Бросив беглый взгляд на бумаги, он вернул их обратно со словами: — Что ж, отправляйтесь-ка к престолу, помощник министра Фэн, а я сперва зайду внутрь...

— Господин Пэй!

Не успели они договорить, как откуда ни возьмись появились двое евнухов поменьше и отвесили Пэй Цзюню поклон:

— Господин Пэй, Его Величество повелел вам немедленно явиться на аудиенцию, велел нам пригласить вас.

Оглянувшись, Пэй Цзюнь тут же узнал дворцовых слуг, несших службу при императоре, и мысленно вздохнул: стоило переступить порог императорского города, как от Цзян Чжаня никуда не деться.

Увидев это, стоявшая рядом Фэн Цзиру тут же протянул только что принятые свитки обратно Пэй Цзюню:

— Тогда давайте я...

— Тогда давайте помощник министра Фэн проследует со мной к престолу, — догадавшись обо всем насквозь, Пэй Цзюнь легко улыбнулся Фэн Цзиру и подбородком указал на евнухов. — Пойдемте.

— Это... — Маленькие евнухи переглянулись, но делать было нечего: пришлось подчиниться. Уткнувшись носом в землю, они зашагали впереди, ведя гостей во дворец, а у шедшего позади Пэй Цзюня Фэн Цзиру по лбу теперь уже вполне реально покатились капли пота.

Вскоре они добрались до кабинета в Чжунцине. Маленькие евнухи передавали весть по инстанциям, пока наконец не провели Пэй Цзюня и его спутника внутрь.

Стоило дверям дворца распахнуться, как оттуда повеяло тонким, изысканным ароматом драгоценного благовония лунсян. Пэй Цзюнь смотрел прямо перед собой, не поднимая головы. Войдя вовлекли за собой Фэн Цзиру, он опустился на колени:

— Ваш подданный приветствует Ваше Величество.

В этот момент в покоях воцарилась тяжелая тишина. Лишь мгновение спустя с возвышения донесся холодный и чистый голос:

— И помощник министра Фэн здесь.

Приведшие их евнухи тут же рухнули на колени и задрожали, припав к полу.

Фэн Цзиру, упомянутый императором, уже распростерся ниц на полу, сглотнул слюну и доложил:

— До... докладываю Вашему Величеству. Нынче готовы списки осенних даров и... и опись подношений на исходе года. Господин... господин Пэй привел меня, чтобы я представил их на высочайшее рассмотрение.

Услышав это, Цзян Чжань перевел взгляд на стоявшего внизу Пэй Цзюня. Его белая левая рука под золотым рукавом медленно сжалась в кулак. Подержав так несколько мгновений, он наконец разжал пальцы и тихо вымолвил:

— Передайте сюда, я взгляну.

Главный евнух, стоявший подле него, спустился по ступеням, забрал свитки из рук Фэн Цзиру и поднес наверх. В зале воцарилась гробовая тишина, от которой кровь стыла в жилах, пока спустя мгновение Цзян Чжань не взял императорскую кисть, не поставил резолюцию и не произнес:

— Хорошо, пусть будет так.

Только тогда Фэн Цзиру словно гора с плеч свалилась: он судорожно забил челобитные поклоны в знак благодарности за милость и обеими руками принял протянутый евнухом свиток.

И тут император снова вымолвил из глубины зала:

— Помощник министра Фэн может ступать, у меня еще есть разговор с господином Пэем.

Фэн Цзиру забил челом с еще большим усердием, воздал почести и со всех ног бросился вон из дворца.

Пэй Цзюнь от начала до конца опускал глаза, стоя на коленях и не смея шевельнуться. В этот момент он уловил, как тени в зале чуть качнулись — это евнухи и служанки гуськом выходили наружу, плотно закрывая двери. Мгновение спустя запах лунсян стал отчетливее, в поле его опущенного зрения внезапно выросла ярко-желтая пола одеяния, расшитая драконами по синему шелку. Затем этот подол закрутился и опустился: Цзян Чжань неожиданно присел на корточки прямо перед ним, и пара черных, как бусины, глаз заглянула ему в душу.

— Пэй Цзюнь, ты избегаешь меня?

Пэй Цзюнь отвел взгляд, уклоняясь от него:

— Не смею.

— Врешь! — Цзян Чжань протянул руку, вцепился в его воротник, и его сведенные тонкие брови слегка задрожали. — Ты вчера... вчера со мной так поступил. Я звал тебя — ты не обернулся, я приказывал явиться во дворец — ты не шел. Ты всё еще сердишься на меня? — Он разжал пальцы на воротнике Пэй Цзюня и примирительно опустил руку, чтобы ухватить его за рукав. — Или из-за новой политики, скажи? Ты вчера так себя вел из-за того, что я дал согласие Чжан Линю?

Услышав это, Пэй Цзюнь почувствовал, как в груди что-то содрогнулось. Воспоминания наконец выстроились в цепь, и он застыл, словно лишившись дар речи.

Оказывается, в тот самый миг, когда его душа вернулась в тело...

— Пэй Цзюнь, Пэй Цзюнь... — Цзян Чжань потянул его за руку, переплел свои пальцы с его и, опустя взгляд, тихо заговорил: — Бедствия в Поднебесной глубоки, они подобны бушующему пламени, грозящему разгореться еще ярче. Ты сам говорил, что нет иного выхода, кроме как круто изменить курс. Почему же ты теперь противишься новой политике? Чжан Линь — твой учитель, ты всегда так глубоко уважал его. Но с тех пор как в феврале они с наставником Сюэ предложили эту реформу, сколько раз вы с ним ссорились? Сколько раз он объявлял тебе нейтралитет? Скольких наказаний ты удостоился за то, что смел преграждать путь в Цинъюньцзяне и портить учеников? Теперь вы чужие друг другу — неужели твое сердце не болит?

Он широко раскинул руки, обвив Пэй Цзюня за талию, уткнулся подбородком ему в грудь и умоляюще заглянул в глаза:

— Пэй Цзюнь, ну согласись... Разве это плохо? Сердца Шести министерств привязаны к тебе, стоит тебе подать одобряющую записку, как они поступят так же. Помоги мне, умоляю! Если не хочешь поддерживать открыто — можешь остаться нейтральным, но помоги...

— Ваше Величество.

Пэй Цзюнь резко ухватил Цзян Чжаня за плечи, оттолкнул от себя и заглянул прямо в глаза.

Цзян Чжань замер под этим взглядом. На мгновение он стал до боли похож на послушного кролика: его черные ресницы слегка дрожали, глаза светились надеждой, и он покорно ждал, что Пэй Цзюнь скажет дальше. А Пэй Цзюнь смотрел на него — тихо, не отрываясь — и в этот самый миг перед его взором вставало то самое лицо, на которое он в прошлой жизни насмотрелся с расстояния в пару дюймов. Все те радостные, заискивающие, просительные, капризные выражения слились воедино с этим прекрасным и полным надежды лицом. И тогда он с резкой ясностью осознал: для Цзян Чжаня он никогда, по сути, не был никем иным, кроме как орудием, верным псом.

Теперь он вспомнил всё. Оказывается, вчера в прошлой жизни он учинил скандал в императорском кабинете именно потому, что услышал: сегодня Кабинет министров собирается утвердить новую политику. Впервые в жизни он пошел на открытый конфликт с Цзян Чжанем, заявляя, что на утреннем совещании чиновники сотен ведомств будут яростно протестовать, и грозясь повести Шесть министерств на борьбу с Кабинетом до победного конца. Услышав это, Цзян Чжань тут же заговорил с ним мягко, умоляя смягчиться, но Пэй Цзюнь был непреклонен: он твердил, что реформа обречена на провал и он не позволит Цзян Чжаню ставить на карту мощь всей страны. В итоге, не добившись согласия уговорами, Цзян Чжань затащил его в постель и, увиваясь вокруг да нашептывая на ухо нежности, добился лишь одного — чтобы Пэй Цзюнь перестал выступать против новой политики.

И тогдашний Пэй Цзюнь поддался. На утреннем совещании он в конце концов сохранил нейтралитет, так что реформу не встретили жестким отпором Шести министерств, и Юный император смог беспрепятственно одобрить ее и провести по всей Поднебесной.

А пять лет спустя новая политика, как он и предсказывал, после колоссальных затрат сил и средств с треском провалилась.

— ...Пэй Цзюнь? — заметив, что тот долго молчит, Цзян Чжань робко окликнул его и дернул за рукав.

Этот окрик вернул Пэй Цзюня к действительности. Он медленно разжал пальцы, сжимавшие плечи Цзян Чжаня.

Посмотрев на него еще немного, Пэй Цзюнь почувствовал, как в его некогда жестких чертах постепенно проступает мягкость. Межбровье разгладилось, а пару вдохов спустя уголки губ даже тронула слабая улыбка.

Он услышал собственный голос, говорящий Цзян Чжаню:

— Ваше Величество может быть спокоен: ваш подданный не станет подавать протестующую записку.

Затем он отступил назад, коснулся лба земли в глубоком поклоне и со всеми подобающими церемониями покинул дворец. Выйдя на императорские ступени под пронизывающий зимний ветер, он вдруг ощутил невероятную ясность мысли — словно в этом синевато-белом переливе теней он узрел самого себя времен возвращения из поездки с мирными переговорами.

Тот прежний Пэй Цзюнь с улыбкой шагал из-за пределов дворца Чжунцин, насвистывая и перебрасываясь шуточками со знакомыми евнухами. Молодой и неутомимый, полный дорожной пыли, он распахивал створки дверей императорского кабинета и, еще не успев опуститься на колени, оказывался сбитым с ног бросившейся ему на шею желтой тенью:

— Ты вернулся!

Тогда он притворно оххал от боли, заставляя перепуганного Цзян Чжаня вмиг побледнеть:

— Что такое? Ты ранен?

А он продолжал вредничать и молчал, позволяя Цзян Чжаню дрожащими пальцами срывать с него пояса и распахивать одежды. Тонкие, словно луков побеги, пальчики скользили по его обнаженной груди, шаря дюйм за дюймом — то на левом боку, то на правом, пока не убеждались, что на нем нет ни единой царапины.

Тогда Юный император всё понимал, гневно топал щатаи и кричал:

— Ах ты, Пэй Цзюнь, опять меня обманул! — С этими словами он круто разворачивался, намереваясь убежать, но Пэй Цзюнь подхватывал его на лету, заключал в объятия и впивался зубами в нефритово-белую заднюю часть шеи: — Раз уж Ваше Величество сам раздел меня, куда ж теперь бежать?

Приговаривая это, он поворачивал Цзян Чжаня к себе и принимался покрывать его лицо мелкими поцелуями, притираясь носом к его носу:

— А-Чжань, ты скучал по мне?

Цзян Чжань закусывал уголки губ, отталкивая его за лицо, а кончики его ушей заливались густым румянцем:

— Государственные дела столь хлопотны, я... мне некогда думать о прочем...

— Вот как? — Пэй Цзюнь легко усмехался и, больше не говоря ни слова, снова утыкался лицом в его шейный изгиб, жадно втягивая сладкий, густой аромат лунсяна. Его широкая ладонь проскользнула под золотистый шелк драконьей мантии, и вскоре до его слуха доносился сдавленный стон.

Цепляясь за его шею, Цзян Чжань смотрел на него глазами, полными влажного блеска, со смесью обиды и досады нашептывая:

— Я позвал тебя во дворец за верительной биркой, а ты с порога давай издеваться...

Словно поджидая этих слов, Пэй Цзюнь улыбался еще шире, выуживал с пояса три железных предмета и одним движением просовывал их под драконью мантию, елозя ими по бедру Цзян Чжаня то вверх, то вниз:

— Разве я не принес ее...

— Пэй Цзюнь! — Цзян Чжань прижимал его руку, заливаясь краской до самых корней волос. — Верительная бирка — вещь важнейшая, ты... ты не смей так...

— Как это так? — развязно ухмылялся Пэй Цзюнь, притирая бирку еще ближе к его паху, а другой рукой обхватив его за затылок и целуя в снежную шею и алые губы, пока не чувствовал, как напряглись и задрожали бедра Цзян Чжаня. Лишь тогда, полностью удовлетворенный, он извлекал бирку, клал ее на стол и, опустясь ниже, целовал в щеку: — Смотри-ка, испугался до полусмерти, а стоило ли? Я же говорил: мне тебя самого вечно мало, с какой стати делить тебя с какими-то железками...

Тогда огоньки свечей во внутренних покоях мягко трепетали и мерцали, и в этом дрожащем свете холод лунного луча, рассекшего клинки Хэчжэ, казался острием, полоснувшим его по глазам.

Он закрывал глаза, обнимал Цзян Чжаня всё крепче и крепче...

Теперь же на обеих руках — пустота.

http://bllate.org/book/24894/2946349