Готовый перевод Prison Keeper / Тюремщик поневоле: Путь к вершине: Глава 27

Будда говорил: В мире есть двадцать трудных вещей. Бедняку трудно проявить милосердие, богачу и знати трудно постигать Дао, трудно пожертвовать жизнью перед лицом неминуемой смерти, трудно узреть буддийские сутры, трудно родиться в эпоху Будды, трудно обуздать страсти и желания, трудно не возжелать прекрасного, оказавшись перед ним, трудно не гневаться, когда тебя оскорбляют, будучи могущественным — не поддаваться бедам, сохранять отрешенность при любых обстоятельствах, глубоко и всесторонне изучать учение, искоренить гордыню, не презирать тех, кто еще не учился, хранить равное отношение ко всем в сердце, не злословить о правых и неправых, встретить благого наставника, узреть свою природу и постичь Дао, следовать преображению и спасать людей, сохранять непоколебимость перед лицом мирской суеты, искусно находить удобные методы.

Повествование гласит: с тех пор как в доме Ву Дапэна появилась дева Асура, там царил такой кавардак, что хоть святых выноси. После неоднократных угроз Ву Дапэна дева Асура наконец-то утихомирилась. Каждый день она смотрела на Ву Дапэна полным жгучей ненависти взглядом, затем бросала столь же полный скорби взгляд на Цюй Ли и с крайне недовольным видом позволяла кормилице унести себя. Эта парочка мужей наконец-то смогла вздохнуть с облегчением. Однако кормилица обнаружила, что дева Асура обожает, когда ее целыми днями носят по улицам на руках: стоило ей завидеть красивого мужчину, как она тут же начинала пускать слюнки. Из-за этого Ву Дапэн несколько раз отчитывал деву Асуру: «Сколько тебе лет? Хотя в тебе поселилась душа взрослого, ты все равно ребенок, помни, что ты еще малышка!»

С тех пор дева Асура все же немного умерила свой пыл. Подумать только, в эту эпоху тоже водятся любительницы яоя, да вдобавок еще и переродившаяся дева Асура.

Сяо Пинго был страшно доволен: он ведь теперь официально стал старшим братом! Видали? У него появилась младшенькая, да к тому же какая красавица. Если кто-нибудь из вас посмеет обидеть меня в будущем, я ни за что не выдам за него сестрицу! Кажется, вопросы брака все-таки не входят в компетенцию старших братьев. Но Сяо Пинго было на это наплевать, раз уж у него есть такая писаная красавица-сестрица, он может ходить гоголем. Вообще-то гоголем ходят крабы...

Явился Старый монах-бхикшу, принял Ву Дапэна в миряне-последователи и дал множество наставлений: этого делать нельзя, того делать нельзя. Он вручил Ву Дапэна сутру и строго наказал: «Ты должен усердно читать сутры и прилежно постигать Дхарму. В следующий раз приду — непременно спрошу с тебя».

Ву Дапэн уставился на сутру и принялся читать вслух:

— Бодхисаттве Авалокитешваре, когда он пребывал в глубоком созерцании праджня-парамиты, открылось, что все пять скандх пусты, и это избавило его от всяких страстей и страданий. Шарипутра, материя не отлична от пустоты, пустота не отлична от материи; материя есть пустота, пустота есть материя. Восприятие, сознание, память и мышление таковы же. Шарипутра, все дхармы отмечены печатью пустоты: они не рождаются и не гибнут, не оскверняются и не...

Цюй Ли видел, что тот читает усердно, и не стал мешать, выйдя прогуляться на некоторое время. Едва за Цюй Ли закрылась дверь, Ву Дапэн забормотал:

— Материя не отлична от пустоты, пустота не отлична от материи, пустота — это материя, материя — это пустота... — после чего открыл книгу с последней страницы и стал листать ее задом наперед. А на последней странице красовались картинки с весенними забавами, вышедшие из-под кисти великого мастера! До чего же живо они были исполнены: у всякого, кто глядел на них, кровь закипала в жилах, чистая Ци поднималась, мутная опускалась, во всем теле разливалась приятная легкость, а изо рта рекой текли слюнки...

Ву Дапэн погрузился в созерцание до такой степени, что даже улыбался во время чтения. Вернувшись с улицы, Цюй Ли застал Ву Дапэна за этим занятием: тот сидел, ухмылялся с похотливым выражением лица и пялился на картинки. И надо же было такому случиться, чтобы в буддийской сутре обнаружилась нефритовая красавица! Ах ты старый хрыч, в котором никак не угаснет греховный огонек! Цюй Ли увидел, что товарищ Ву Дапэн глазеет на порнографические картинки. Ну ладно, погоди у меня, ты сегодня превзошел сам себя. Цюй Ли выхватил книжонку, намереваясь предать ее уничтожению. Ву Дапэн, поняв, что попался с поличным, тут же бросился отнимать ее обратно. Закрутилась воззня: они то наступали, то отступали, сцепившись друг с другом, и в конце концов, сами не заметив как, очутились на кровати.

— Дорогой, какое там разглядывание картинок, давай-ка лучше проведем боевые учения вживую, вот это куда веселее! — похотливо усмехнулся Ву Дапэн.

— Ах ты окаянный, у тебя блудливые мысли никогда не умрут, тебе во веки веков не стать Буддой! — Цюй Ли беспомощно покачал головой.

— Да с какой стати мне становиться Буддой? Я хочу быть только с тобой, и это куда важнее любого буддийского просветления. Нет во мне такого сострадания ко всем живым существам, — Ву Дапэн поднял картинку с весенними забавами и придирчиво осмотрел ее. — Давай сегодня попробуем вот в этой позе, вроде бы ничего сложного.

— ...Ладно, делай что хочешь.

— Вообще-то я думаю, что плотские утехи — это важнейшая составляющая любви и страсти. Люди, любящие друг друга, естественно, жаждут близости. Обуздать страсти и желания? Мне это не по силам. Если бы я и вправду лишился всех семи чувств и шести страстей, стали бы мы строить исключительно платонические отношения? Разве это возможно?

— Я вовсе не отвергаю твоих ухаживаний. Я живой человек, и мне не чужды желания. Просто ты вечно выискиваешь эти картинки, а если дети увидят? Это никуда не годится.

— Ну увидят и увидят, в конце концов, он все равно вырастет.

— Разве так воспитывают детей!

— Дорогой, сейчас вовсе не время обсуждать воспитание детей, нам следует заняться укреплением наших чувств.

В тюрьме по-прежнему всё шло заведенным чередом. Местные тюремщики уезда Юйхуа относились к заключенным много мягче, чем где бы то ни было, и не занимались безбожным вымогательством у арестантов и их семей. И всё же, если кто-то подносил серебро, тюремщики от него не отказывались. Ву Дапэн раздумывал: раз уж он стал мирянином-учеником старого монаха, следует ли ему принимать подношения-взятки, которые дают другие, или нет? Если не брать — так ведь деньги сами в руки плывут, обидно же отказываться. А если взять — тоже вроде бы нехорошо, не проявление ли это жадности? Ву Дапэн мучительно терзался внутренними сомнениями, мечась между брать и не брать.

— Дорогой, как по-твоему, брать мне серебро, что люди дают, или не стоит? — обратился Ву Дапэн к Цюй Ли.

Тот призадумался: ответить определенно было трудно. Возьмешь — избыточная алчность, не возьмешь — дадут в рот, грех отказываться.

— Пожалуй, бери. А все эти взятки, что тебе дают, складывай в кучку, а потом раздашь беднякам.

— И то верно! Как же это я сам не догадался? — Ву Дапэн хлопнул себя по бедру. — А ты у меня все-таки умница.

Какая-то старушка захотела повидаться с сыном: тот оступился и угодил за решетку. Услышав, что за вход в тюрьму надо заплатить тюремщикам, она решила раздобыть денег. Где бедной старухе было взять серебро? Пришлось пойти по миру с сумой, побираться. Набрав кое-как мелочи на подаяние, она с палочкой в руках приковыляла к тюремным воротам:

— Благодетель, уважьте старицу, позвольте повидать сынка, смилостивьтесь.

Ву Дапэн с ног до головы окинул взглядом старуху: ее одежда была настолько ветхой, что даже слово «лохмотья» казалось слишком мягким. Из растрепанных седых волос торчали клочья, а грязные руки дрожали, вытягивая наружу жалкие крохи серебра — там и на лиан не наберется. О боги! Ву Дапэн хотел было забрать монеты, но рука не поднялась. Он вспомнил собственную матушку, ту беловолосую Госпожу Ву. Если бы он взял серебро у этой старухи, Цюй Ли по возвращении домой ровно месяц не пустил бы его на постель... На мгновение в душе Ву Дапэна прошла генеральная уборка.

— Матушка, эти деньги мы взять не можем.

Старуха испугалась: неужто мало?

— Господин, я целых несколько дней побиралась, чтобы насобирать хоть столько. Если этого мало, в следующий раз я раздобуду еще!

— Дело вовсе не в том, что мало, поверьте, не в том. Чьи угодно деньги я мог бы взять, но только не ваши. Денег мне не нужно, ступайте, я сам провожу вас к сыну.

— Спасибо вам, господин, вы поистине добрый человек.

Старуха расплакалась от радости, торопливо спрятала серебро за пазуху и, дрожа от волнения, семеня вслед за Ву Дапэном, отправилась вглубь тюрьмы на свидание с сыном.

— Как горько материнское сердце во всем мире, — вздохнул Ву Дапэн.

— Редкий случай, когда в тебе проснулась доброта, — Тюремщик Лю хлопнул Ву Дапэна по плечу. — Благодетель Ву.

— Ты нарочно пытаешься меня тошнить, да? — Ву Дапэн бросил на Тюремщика Лю презрительный взгляд. — Скажи на милость, у кого, в ком осталась хоть капля совести, поднимется рука взять серебро у этой старухи? Разве оно пойдет кому-то впрок?

— Да уж, совести в этом мало, — согласился Тюремщик Лю.

В итоге, когда старуха собиралась уходить, Ву Дапэн, видя, как она стара и до жалкому тонка в своей одежонке, отдал ей собственный старый ватник. На этот раз он остался в убытке: ни единой монеты не выручил, да еще и старый ватник в придачу отдал. Ву Дапэн с удивлением понял, что он, вообще-то, человек на редкость добрый.

Скажите, станет ли человек сердиться, если его обругают? Сдержаться и не злиться... Я буду терпеть! Я дал обещание Старому монаху-бхикшу совершенствоваться, а значит, должен стерпеть любые унижения. Я стерплю! Я стерплю! Ву Дапэн стиснул зубы, слушая, как возница извергает на него отборную брань. За что? Да за то, что Ву Дапэн с Цюй Ли переходили дорогу и чуть не угодили под колеса его повозки, после чего кучер слез с козел и принялся орать благим матом. Ву Дапэну до смерти хотелось набить ему морду, но он же теперь мирянин-ученик, ему положено практиковать терпение к оскорблениям. Терплю! Терплю! Ву Дапэн скрежетал зубами, выслушивая ругань кучера. Слушал-слушал, да и перестал сердиться, а вот Цюй Ли от такой брани потерял терпение и уже собирался задать кучеру трепку, но Ву Дапэн удержал его. В конце концов он просто увлек Цюй Ли в сторонку присесть, а сам продолжал слушать тирады кучера. Когда извозчик наконец охрип и умолк, Ву Дапэн даже преподнес ему пиалу чаю:

— Сделайте глоток, переведите дух, а потом продолжите браниться.

Кучер молча взял пиалу и осушил ее залпом. Постоял, подумал... и продолжал ругаться. Возница орал добрый час кряду. Наконец ему надоело: никто не отвечает, смысла нет, он распинается перед пустим местом, да еще и посмешищем для зевак стал.

— Уважаемый братец, позвольте спросить: если кто-то поднесет вам подарок, а он вам не нужен, как вы с ним поступите? — поинтересовался Ву Дапэн у кучера.

— Верну дарителю, — отрезал тот.

— Вот и отлично. Только что изрыгнутые вами ругательства мне без надобности, так что забирайте-ка их обратно. Уносите свои оскорбления с собой, — произнес Ву Дапэн.

Кучер остолбенел, а Цюй Ли грохнул со смеху.

Уходя с Цюй Ли, Ву Дапэн бросил напоследок кучеру:

— Я сроду никого не ругаю, потому что те, кто ругает меня — вовсе не люди.

Кучер было хотел продолжить брань, но слова застряли в горле: если он сейчас снова станет его поносить, получается, он и вправду не человек?

Не злословить о правых и неправых, не сеять рознь — таково мое совершенствование. Сидя в уединении, почаще размышляй о собственных промахах, за глаза не суди чужих поступков. Доброе слово согревает душу подобно весеннему ветерку в марте, а удержать язык от пересудов о чужих грехах и праведности — о, до чего же это непросто!

И вот тюремщики собрались вместе и завели беседу, толкуют о том, изменяла ли одна невестка своему свекру или нет. Хуан Юньу говорит — изменяла, Тюремщик Лю утверждает — изменяла, а Чжан Тоу уверяет, что нет. Было ли на самом деле прелюбодеяние? Ву-то Дапэн знал правду: они же соседи, как ему не ведать? Говорить ли им об этом или нет? Промолчишь — эти трое до бесконечности спорить будут, скажешь правду — поди поверь им. Наконец Ву Дапэн не выдержал и выпалил:

— Да прекратите вы спорить, я-то знаю точно, было там что-то или нет.

— Ты знаешь?!

— Охренеть, да мы же соседи, кто лучше меня знает их дела?

— Так было или нет?

— Не было.

— Но кругом только об этом и трезвонят!

— Та невестка — женщина донельзя почтительная. После смерти свекрови она за стариком ухаживала с великим усердием. Заболел свекор, на бедре у него чирей вскочил — невестка сама за ним ухаживала, все тяготы переносила. Муж ее круглый год промышляет на чужбине, а тут как раз вернулся домой, видит: отец лежит с обнаженным бедром, на нем почти никакой одежды, а жена рядом крутится. Ну, он сдуру и подумал, что они любовники, поднял крик, устроил скандал. А потом разобрались: оказалось, отец занемог, и невестка как раз мазала ему рану снадобьем. Соседи же подхватили сплетни, да каждый на свой лад пересказывает. До чего же вы все праздные и пустые! — На этот раз Ву Дапэн изрек чистую правду.

— Вот оно как... Выходит, просто недоразумение, — Тюремщик Лю и Хуан Юньу поняли, что легковерно повелись на слухи и оклеветали хорошего человека, и тоже призадумались о том, что впредь надо меньше верить сплетням.

Ву Дапэн же, напротив, воодушевился и заговорщицким тоном выдал:

— А слыхали? На поле за городом с неба свалился шматок мяса размером в целых десять чжанов!

— Да брось ты брехать, я слыхал — футов пятьдесят! — встрял Хуан Юньу.

— Ровно десять чжанов!

— Пятьдесят!

И оба снова заспорили. Невесть откуда взявшийся Цюй Ли, наблюдая за их жарким спором, хлопнул Ву Дапэна по плечу:

— Что тебе старый монах говорил? Держи язык за зубами, чего ты с ними задираешься!

Запрет на вино: гласит учение, что алкоголь губит людей, вино помрачает рассудок и развязывает язык, а пьяные буйства и вовсе приносят беды. Завязать с вином, я не пью, ни капли в рот. Ву Дапэн сидел и смотрел, как Цюй Ли смакует вино в одиночку, да с таким аппетитом... Его взгляд так и прилип к винной чаше Цюй Ли. Тот сделает глоток — Ву Дапэн сглотнет слюну. В конце концов, не выдержав пытки, он схватил кувшин и принялся пить прямо из него в три горла!

— Разве старый монах не велел тебе бросить пить?

— Мужчина, который не пьет вино — зря по земле топчется! Разве он после этого мужчина?

— Ты же его мирянин-ученик, должен слушаться наставника.

— Будда живет в моем сердце: пусть вино и мясо проходят сквозь кишки, а Будда остается в сердце!

— С твоими-то замашками — и Будда в сердце... Размечтался.

— Дорогой, да ты и есть мой живой Будда, я только на тебя и гляжу, так что Будда в моем сердце круглые сутки.

— Тебе никогда не достичь великого просветления.

Отказ от мяса, обет не убивать живое, не есть мяса. А вот отказ от мяса стал для Ву Дапэна хуже смертоубийства! Мясо я буду есть при любых раскладах, и пусть только кто попробует запретить — глотку перегрызу! — свирепо думая о свиной рульке, яростно вгрызался в нее Ву Дапэн.

— Дапэн, старый монах ведь наказал тебе не есть мяса, с чего это ты опять за свое? Надо питаться растительной пищей, от овощей в сердце зарождается милосердие, — поучал Цюй Ли, накладывая себе еще один жирный кусок мяса.

— И в моем поедании мяса полно милосердия. Если рассуждать по его учению, северным кочевникам в степи вообще не следует принимать буддизм: они ведь искони питаются мясом. К тому же я не каждый день его уплетаю.

— Смотрю я на тебя — из всего, что требовал старый монах, ты не исполнил ни единого пункта.

— По мне так... когда в прошлых жизнях я сопутствовал Будде и был его учеником, Будда не предъявлял ко мне столько требований. Его любимым присловьем было: из тебя, братец, и гвоздя не выточишь, ты — гнилушка необработанная.

— Это Будда от тебя доведен был до ручки.

— Я считаю, что жить в этом мире, радостно творить добро и оставаться достойным человеком — куда важнее всего остального. Сам еще толком человеком не стал, а уже замахиваешься на великое просветление и буддийское совершенствование — это чистой воды бредни!

— Пожалуй, в этом ты прав.

Запрет на азартные игры. Не играть в азартные игры — а откуда тогда брать деньги на карманные расходы? Крупная игра калечит тело, мелкая — тешит душу. Так Ву Дапэн оправдывал свое маленькое пагубное пристрастие. Ночное дежурство, они дежурят по очереди. Долгие темные ночи, вокруг лишь кучка арестантов, да к тому же совершенно неказистых — чем еще прикажете заняться? Почитав порнографические книжонки, они переходили к пустопорожней болтовне, бахвальству и рассуждениям о всякой всячине. А языки почесали — что дальше делать? Правильно, раскинуть картишки на интерес.

Поначалу проигравший просто расплачивался монетами. Но что делать, если тебе не везет, и ты мадемуазель Фортуна поворачивается спиной: проиграл все до гроша, и серебра больше нет? В тот вечер Хуан Юньу катастрофически не перло: он спустил всю монету до копейки, ломая голову над тем, как теперь показываться на глаза Цзянь Ижань, и в итоге благополучно проиграл остатки. Серебра на расчет со всеми не осталось, и тогда Ву Дапэн, проявив блестящую сметку, предложил:

— Нет серебра — будем лепить бумажные полоски на лицо. Проиграл — получай полоску!

— Идея отличная, мне нравится, — Тюремщик Лю горячо поддержал затею.

Кон за коном... Неудача Хуан Юньу достигла апогея: все его лицо было сплошь залеплено бумажками. В этот момент Ян Цюфан нагрянул снезапной проверкой в камеры. Шие постучал в дверь, и Хуан Юньу отпер засов. Посреди глубокой ночи, при тусклом свете масляного светильника, шие заглянул внутрь, уставился на Хуан Юньу и завопил:

— Мама родная, нечисть! — и рухнул без чувств.

— Шие, это же я, Хуан Юньу! — Хуан Юньу торопливо содрал со лба бумажку.

Лицо Ян Цюфана от гнева стало синюшным. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.

— С сегодняшнего дня каждому из вас урезается жалованье.

— Господин, только не это! — Хуан Юньу чувствовал, что сегодня удача окончательно отвернулась от него. Уголки рта Ву Дапэна и Тюремщика Лю нервно подергивались, в то время как сами они в мыслях уже корили себя за то, что забыли вовремя вокурить благовония Бодхисаттве перед выходом из дома.

— Господин, если жалованье урежут, как я покажусь на глаза жене? Она же меня с потрохами съест! Смилостивьтесь, господин, давайте как-нибудь уладим... — Хуан Юньу с преданным видом завилял хвостом и принялся угодливо заискивать перед Ян Цюфаном.

Тьфу, до чего же позорно! — тоскливо вздохнул Ву Дапэн. К счастью, сам он сегодня ничего не проиграл.

Появился Старый монах-бхикшу — проверить, как продвигается ученье Ву Дапэна. Сначала он устроил проверку по канонам: насколько хорошо Ву Дапэн заучил священный текст. На удивление, Ву Дапэн оттарабанил все без запинки, слово в слово, отчетливо и чеканя каждый слог, как положено.

Старый монах-бхикшу допытывался:

— Принял ли ты вино? Вкушал ли ты мясо? Стерпел ли ты оскорбления? Удержал ли свой язык от празднословия? Умерил ли желания? Играл ли в азартные игры?

— Я пил вино, и ел мясо, и стерпел оскорбления, и как мог сдерживал язык, и в кости играл. И еще скажите мне, возможно ли человеку отказаться от близости и радостей с любимым и дорогим человеком? — не моргнув глазом, с полным правом заявил Ву Дапэн.

— Когда в прошлой жизни ты практиковал вместе с Буддой, у тебя тоже не было постижения, я лишь надеялся, что теперь ты прозреешь, — промолвил Старый монах-бхикшу. — Вижу, что ты по природе человек чистый и прямой, потому и не хотел, чтобы ты упустил эту благую встречу. Все в мире сем непостоянно: то, за что ты цепляешься, ускользает с поразительной легкостью, нет ничего вечного. Даже накопив заслуги богов и людей, даже вознесись ты на небеса и стань самим Индрой или Небесным Владыкой — когда небесное блаженство исчерпается, ты все равно рухнешь в кромешный ад.

— Тогда ответьте мне: откуда берутся люди в этом мире? — задал встречный вопрос Ву Дапэн.

— Они рождаются из природы неба и земли.

— А по-моему, вовсе нет.

— И откуда же, по-твоему, берутся люди?

— Не возвысишься — значит, падешь. До безначальных кальп все мы были буддами и бодхисаттвами, но в круговороте сансары позабыли о том, что некогда сами были просветленными, и вот так постепенно деградировали, жизнь за жизнью погружаясь в колесницу шести путей. Учитель, ты ведь в прошлых жизнях тоже был буддой, в тебе есть природа Будды. Будда изрек, что природа Будды присуща всем живым существам — а значит, все живые существа и есть Будды. Почему же они позабыли о том, кем были прежде? Да потому что в вихре перерождений их ослепили внешние явления мира сего: они возомнили себя простыми смертными, демонами-асурами, небесными марами. То, что кажется тебе истинным, вовсе не обязательно таково на самом деле, но люди видят лишь то, что перед глазами, и никто из них не способен узреть ни грядущего, ни прошлого. Природа Будды в их собственном сердце оказалась скрыта под покровом. Если существа поистине не рождаются и не гибнут, отчего же даже у Будды есть свой срок жизни? Если у него и вправду нет никаких желаний и привязанностей, зачем Будда дает великие обеты сострадания и снова приходит в этот мир спасать людей? Благие чаяния или злобные клятвы — разве это не те же привязанности? Точно так же, как я привязан к Цюй Ли: я был с ним в прошлой жизни, я с ним и в этой. Мы живем так, и по мне — это прекрасно. Даже достигнув ануттара-самьяк-самбодхи, Будда не в силах оставить бесчисленные живые существа; движимый единой привязанностью, он снова и снова возвращается в мир сансары ради их спасения. Мне не ведома столь великая мощь сострадательных обетов Будды, в моем сердце есть лишь одна вещь, с которой я не могу расстаться. Я уже говорил: я буду с Цюй Ли везде, хоть на небесах, хоть под землей, и если за это мне суждено стать Буддой или обратиться демоном — я принимаю свою судьбу.

— Ты поистине безнадежен. Сказать по правде, никто из нас так и не постиг истинного смысла Дхармы, во мне нет того великого просветления, о котором ты говоришь. А у тебя есть любимый, к которому ты привязан — разве возможно запросто избавиться от всех желаний, помыслов и стремлений? Ошибки и омрачения свились вокруг тебя тугим узелком, а сплетение твоих судеб с Цюй Ли подобно дикому винограду — слой за слоем, переплелось так, что не распутать. И твоя привязанность взаимна: Цюй Ли любит тебя именно за эту привязанность. По правде говоря, давным-давно вы были единым корнем, породившим два дерева, которые росли, обнявшись и переплетясь ветвями. Но однажды некий праздный небожитель насильственно разлучил вас. Стоило вам расстаться, как одно дерево тут же увяло и умерло, а второе испытало такую невыносимую скорбь, что постепенно иссохло и погибло вслед за ним. Затем начались ваши перерождения, и ты твердо решил во что бы то ни стало отыскать свою вторую половинку. А тот небожитель, раскаявшись, дал обет помочь вам и тоже последовал за вами в круговорот сансары. И этот небожитель — я. Я помог вам воссоединиться, но вы всё так же остаетесь теми двумя переплетенными деревьями.

— Знаете, я читал кое-какие сутры, в которых говорится, что союз двух мужчин — это грех. Но раз уж это грех, зачем тогда позволять подобному существовать в этом мире? Это какое-то наказание кому-то свыше? Я повстречал человека, к которому у меня лежит душа, с которым у нас кармическая связь, и пусть он мужчина — я люблю его всем сердцем. Но раз уж огонь плотской страсти способен сжечь дотла абсолютно всё, то любовь между мужчиной и женщиной — это ведь точно такая же плотская страсть, и она тоже должна быть под запретом. Понятно, что союз мужчины и женщины необходим для продолжения рода, но неужели брак служит исключительно целям размножения? Что, любовь — это всего лишь репродуктивный костыль человечества? Она существует лишь для того, чтобы сводить мужчин и женщин вместе ради вынашивания детей? Мне кажется, человек тем и отличается от животного, что наделен разумом, он способен различать добро и зло, понимает, чего он хочет, а чего нет. Животные большей частью руководствуются лишь слепыми инстинктами выживания. Раз уж мне дана способность выбирать, я выберу того, кого люблю по собственной воле, без оглядки на продолжение рода и чужие мнения. В конце концов, это моя собственная жизнь, которую я устраиваю для себя, а не для кого-то другого.

— Когда-то в молодости я тоже любил... Монах полюбил вдову. Мы не могли быть вместе, и до конца дней я горько сожалел об этом. Но я — не тот, с кем у него была кармическая связь, я не тот, кто предал его земле, я лишь тот, кто сжалился над ним. В этом мире столько всего не поддается объяснению: на первый взгляд все кажется правильным, но вовсе не обязательно таково на деле; кажется бессмысленным — а внутри кроется глубочайшая тайна. Всё приходит и уходит, нет ни правых, ни виноватых, есть лишь стечение причин и условий. Кто способен рассудить это до конца и постичь истину? Нет ни правых, ни виноватых: стоит перемениться точке зрения или углублению взгляда, как меняется и оценка. Сегодня ты прав, а завтра твоя правота оборачивается глупостью. Пожалуй, лучше займись-ка ты делом и почитай сутры.

Старый монах-бхикшу извлек из рукава толстенный фолиант — Лотосовую сутру — и наказал Ву Дапэну:

— Перепишешь эту книгу для учителя десять раз, глядишь — и снизойдет на тебя великое просветление.

Чего?! Ву Дапэн остолбенел, уставившись на увесистую стопку листов. Десять раз?! Да это же хуже смертоубийства!

Взяв книгу, Ву Дапэн выскоцнул за городские стены, отыскал какого-то писца и заявил:

— Перепиши-ка мне эту книжицу десять раз, с меня десять лямов серебра.

Писчее перо аж засияло от радости, и мастер охотно дал согласие. Сам же Ву Дапэн вернулся домой и принялся зубрить сутры, готовясь в очередной раз заморочить голову старому монаху при его следующей встрече.

Прошло несколько дней, и Старый монах-бхикшу вновь пожаловал с проверкой: как, мол, продвигается заданная работа? Ву Дапэн тут же поднес ему все десять переписанных томов. Монах остался крайне доволен, устроил небольшой устный экзамен по тексту — Ву Дапэн отчеканил все от зубов. На редкость довольный, монах забрал кипу исписанных свитков и удалился.

— До чего же легковерный этот старый пень, — самодовольно ухмыльнулся Ву Дапэн.

А Старый монах-бхикшу меж тем с баулом сутр направился к воротам богатого особняка. Там его уже поджидал престарелый богатей. Увидев, что монах принес ровно десять свитков сутры, он радостно заплескал в ладоши:

— Ой, учитель, до чего же вы держите слово! И надо же, как быстро управились с перепиской.

— То-то же, мы, люди религиозные, всегда держим слово. — Монах передал книги хозяину дома, а тот велел слуге отнести их во внутренние покои для своей матушки.

— Учитель, вот ваше вознаграждение за труды, двадцать лямов, извольте получить. — Богач вытащил серебро и вручил монаху. Тот аккуратно спрятал деньги за пазуху и зашагал обратно в свой уединенный храм.

— Глупый ученик, думал провести наставника? По твоему разумению, я не знал, что ты за десять лямов нанял писца? Знай же: старику-наставнику тоже нужно на что-то жить! В мои-то годы — если не пользоваться тобой, так кем же еще?

[Внесюжетная глава] — Сяолан и Цзиньмао

Сяолан — обыкновенный волк, которого Ву Дапэн выкормил и держал как домашнего пса. Сам Сяолан искренне считал, что жизнь у него выдалась тяжелая, и теперь уже сам не понимал, кто он — волк или собака. Он точно воллкодав, чистокровный воллкодав-переросток. В пределах уезда Юйхуа Сяолан пользовался славой непобедимого бойца: среди местной псов не нашлось ни единого соперника, способного тягаться с ним. Только взгляните на его шкуру, на эту поджарую и мощную стать, на сияющие глаза — да это же просто эталонный воллкодав! Так думал про себя Сяолан. И впрямь, когда тебя с утра до вечера потчуют отборной рыбой да мясом, попробуй тут не вырасти крепким и ладным.

Сяолан в последнее время пребывал в сильнейшем расстройстве, потому что он повзрослел, и на него начали бросать кокетливые взгляды сучки. Стоило Сяолану выйти на улицу, как процент оборачивающихся на него собак составлял ровно сто процентов. Это заставляло и без того самовлюбленного Сяолана гордиться собой пуще прежнего. Обнимать одну, прижимать другую — до чего же привольная жизнь! Однако беззаботные деньки Сяолана продлились недолго.

Всё испортили блохи!

Этих проклятых блох на его теле обнаружил хозяин. Купание, лечебные капли, вычесывание шерсти — после всех этих издевательств Сяолану казалось, что с него живьем содрали шкуру.

Мать твою, впредь ни одна блохастая собака не смеет подходить к этому господину и на шаг! — оскалившись, рявкнул Сяолан на пробегавших мимо дворняг.

Подумаешь, блохи! Нам, собакам, не привыкать к блохам, это у тебя одного их нет. Думаешь, мы живем так же, как ты? — отозвалась одна собака.

Ты вечно купаешься, а нам где часто мыться? Мой хозяин за всю жизнь от силы пару раз в ванну залезет, неужто ты думаешь, что он станет меня мыть? — добавила другая.

Сяолан, если ты будешь предъявлять такие требования, от тебя скоро ни одна собака не отвернется.

Точно! У каких вообще собак не бывает блох?

А вот у меня на теле нет блох, — заявил Сяолан.

Ужасный чистюля.

Притворяешься благородным.

Собаки презрительно фыркнули и разбрелись. Сяолан остался один, и в спину ему повеяло холодом. Все герои одиноки, красавцы одиноки, и я тоже одинок. Одиночество делает меня столь прекрасным, у-у-у-у...

В тот день Сяолан повстречал Цзиньмао — прекрасного золотистого ретривера. Грациозный, благородный, он принадлежал к элите собачьих красавцев. Но больше всего Сяолана радовало то, что на этом золотистом псе не было ни единой блохи. Какое счастье, я наконец-то встретил собаку без блох!

Сяолан завилял хвостом, правда, получалось у него это не слишком изящно, и попытался выразить Цзиньмао свое расположение. Тот же, заметив его заискивания, с гордым видом сделал вид, что ничего не замечает, и решительно проигнорировал чужака. Какая-то дворовая шавка вздумала притворяться благородной собакой и лезет к нему со своими любезностями.

Привет, меня зовут Сяолан, а как тебя?

А, так ты песик из дома Сяо Пинго?

Угу.

Только в таком странном семействе могли завести столь странную собаку.

Это я-то странная собака? Да ты кто такой! Я вообще-то чистокровная волчья собака, понял? Во мне течет волчья кровь. Вот ты — другое дело, весь в золотой шерсти, где это видано для нормального пса?

Я собака заморских кровей, подарок хозяина Фэй Нина хозяину Александру. Во мне течет персидская кровь, а у моей бабушки имелась родословная, она была породистой чистокровной собачицей из императорских питомников.

Слушать тебя, конечно, любопытно. Раз твоя бабушка породистая, значит, сам ты обыкновенная дворняжка. Говоря проще — сумасбродный ублюдок.

Это ты ублюдок! Ты оскорбляешь меня! Я вызываю тебя на дуэль, пусть победит сильнейший!

Две собаки сошлись в схватке. Зрелище выдалось на редкость ожесточенным, силы противников оказались равны. Однако сколь бы яростной ни была драка, её прервал звонкий голос:

Дядя Фэй, а где же Цзиньмао? Почему я его не вижу? Моя младшая сестричка Юньло хочет повидаться с Цзиньмао.

Для Цзиньмао милый голосок Сяо Пинго звучал словно глас самого демона. Пес вскинул голову и увидел, как Сяо Пинго, весьма по-хозяйски придерживая младшую сестру, приближается к ним. Лицо сестрички сияло дьявольской ухмылкой, от которой у Цзиньмао по спине пробегала мелкая дрожь. Сяо Пинго сдал сестру няньке, подбежал, сграбакал Цзиньмао и потащил прочь. Сяолан проводил взглядом упиравшегося всеми четырьмя лапами и совершенно не желавшего уходить пса и взмахнул лапой:

Брат, скатертью дорожка!

Фэй Нин и Александр собирались отлучиться из дома, поэтому Цзиньмао решили доверить Ву Дапэну. У того в доме чисто, есть слуги, а раз Сяолан у него содержится в таком порядке, то и с Цзиньмао проблем не возникнет. Так была предрешена судьба золотистого ретривера: Александр поволок его к Ву Дапэну, и бедный пес едва не расплакался! Цзиньмао поселили вместе с Сяоланом. Ву Дапэн сколотил для них просторную конуру — для двух крупных псов места было в самый раз.

Сяолан с ухмылкой приветствовал нового соседа. Цзиньмао же окинул его взглядом с ног до головы и остался крайне недоволен увиденным.

Хм, я живу с тобой лишь потому, что у меня нет выбора. Не думай, что раз мы делим крышу, то стали друзьями, — фыркнул пес носом.

И в мыслях не было надеяться на дружбу с благородным ублюдочным принцем. Мы, волки, существа гордые, и ты не единственный здесь воображала, — Сяолан ничуть не обиделся на враждебность соседа. В конце концов, это его территория, и он ни за что не поверил бы, что этот выскочка сможет тут что-то устроить.

Подвинься. С этого момента я живу слева, а ты справа, — Цзиньмао принялся устанавливать свои порядки в конуре.

Ты ничего не путаешь? Вообще-то это моя будка, а ты здесь на птичьих правах.

Даже временно я намерен жить с комфортом. У хозяина Фэй Нина я никогда не терпел подобных унижений, моя собственная будка была куда уютнее и намного лучше этой дыры.

Да-да-да, твой хозяин — генерал, а мой — всего лишь скромный тюремный стражник, куда нам тянуться до твоих господ. Зато мой хозяин отлично зарабатывает, мне мясо перепадает в каждый приём пищи (правда, пару раз мяса не дали, так Сяолан со злости сожрал чужих кур, чем до смерти напугал Ву Дапэна).

Слышал я, твой хозяин презабавный тип. Генерал рассказывал, что он мастер выколачивать из людей деньги. В прошлый раз они продали фальшивую карту сокровищ и срубили целое состояние.

Никакой мой хозяин не мошенник! Он говорит, что это называется «рыба клюет на добровольную приманку», он же никого силой покупать не заставлял.

Короче говоря, моральный облик оставляет желать лучшего.

Моральный облик? А на него можно сытно нажраться?

Нет.

Тогда к чему эти высокие материи?

Разговаривать с такой некультурной собакой — просто оскорбление моего интеллекта.

А мне-то как надоело тратить силы на беседы с высокомерным фарисеем!

Настало время кормежки. Ву Дапэн подошел к делу предельно справедливо: каждой собаке полагалась отдельная миска, доверху набитая рисом с мясом. Псы принялись уплетать еду по отдельности, что избавило их от драки.

И правда, верный своим привычкам, Сяолан вел себя как гостеприимный хозяин и даже не думал задирать Цзиньмао. Однако уличные дворняги вовсе не собирались проявлять подобное гостеприимство. Чужаку, да еще державшемуся с таким заносчивым видом, они при первой же возможности решили преподать урок. Цзиньмао тоже не лыком был шит и в одиночных стычках с собаками никогда не проигрывал. Но когда против него ополчалась целая свора, золотистый ретривер неизбежно оказывался в роли жертвы.

Наблюдая со стороны, как Цзиньмао отбивается от целой стаи, Сяолан задумался: спасать его или нет? С одной стороны, помогать этому заносчивому наглецу жутко не хотелось. С другой — если его загрызут насмерть, хозяину потом не сносить головы. Ладно уж, придется выручать.

У-у-у-у-а-а-у-у-у...

Это был предупреждающий сигнал перед дракой, которым Сяолан давал понять дворовым псам, что он крайне рассержен и намерен выпустить пар на их шкурах. Но собаки ни капельки не испугались и даже не думали отступать: полагаясь на численное превосходство, они ничего не боялись. На этот раз Сяолан рассвирепел не на шутку. Решили бросить вызов? Что ж, ладно, погодите, я вас всех разорву.

Вообще-то Сяолан был волком, и кровожадность заложена в нем от рождения. В отличие от домашних собак, он не всегда отличался кротостью, и стоило ему показать свою истинную натуру, остальным псам оставалось только молиться. На сей раз пришла очередь Цзиньмао испытать шок: боевые навыки Сяолана оказались просто безупречными, и он задал банде бродячих собак знатную трепку. И как это он раньше не заметил, что Сяолан настолько силен?

Ну как, впечатляет? Вообще-то в прошлый раз я с тобой дрался в полсилы, просто уступал.

В следующий раз я обязательно тебя одолею!

После той драки Цзиньмао стал намного вежливее с Сяоланом. Как-никак, а этот волк спас его шкуру. Впрочем, это вовсе не значило, что он горит желанием дружить с ним. Его собственный хозяин лишен всякого вкуса, раз умудрился сдружиться с хозяином этого волка, а он сам ни за что не опустится до такой дешевой дружбы.

Эй, Цзиньмао, как насчет того, чтобы сегодня сходить на охоту за сучками?

На охоту за сучками?

Ага! С нашей парочкой Золотого дуэта уезд Юйхуа просто сойдет с ума, все дворовые сучки будут падать к нашим лапам.

Охота за сучками... Кажется, я этим еще не занимался. Это весело?

Пошли, скучно не будет.

Золотой дуэт... Как ни крути, звучит точь-в-точь как Союз дерьма и палочек, — пробормотал про себя Цзиньмао.

Тем не менее, сам того не замечая, он покорно поплелся за Сяоланом на главную улицу.

Стоило им выйти, как местные сучки принялись бесстыдно строить Сяолану глазки. Тот явно наслаждался всеобщим вниманием, а самые смелые даже подбежали выразить свои чувства. Сяолан с важным видом осведомился:

А ты мылась? Блохи у тебя есть? Если блохи имеются — даже не приближайся.

Тут к ним подскочил смазливый кобелек, явно злоупотреблявший парфюмом, с куском вяленой колбасы в зубах:

Сяоланчик, давай будем вместе? У меня полно еды!

Цзиньмао и Сяолан потеряли дар речи. В собачьем мире завелся такой вот редкий извращенец, причем с весьма специфическими замашками. Он сообразил заманивать еду едой, но забыл, что у Сяолана никогда не было недостатка в мясе. Сяолан с рычанием бросился на него, вырвал из зубов колбасу, а перепуганный надушенный кобелек остался лежать на земле, причитая:

Как чудесно! Чем больнее ты меня кусаешь, тем сильнее меня любишь, а чем сильнее любишь, тем крепче наша связь! Давай, искусаи меня! Разорви мое тело на части, сожри меня целиком, и тогда мы станем единым целым: ты в мне, я в тебе!

Не обращай внимания, он просто психопат, — бросил Сяолан Цзиньмао.

Элитный извращенец собачьего мира, — потрясенно вынес вердикт золотистый ретривер.

В это время Ван Сишуй заглянул к ним, чтобы сменить воду в мисках, и тут же удалился. Сяолан сладко спал, а вот Цзиньмао никак не удавалось сомкнуть глаз. Приоткрыв один глаз, он обомлел от увиденного. Господи праведный, что за картина предстала перед ним?

Младшая сестричка Сяо Пинго, этот маленький демонёнок, изо всех сил карабкалась в их сторону. Добралась до миски с водой, достала крошечный пузырек — флакончик оказался совсем маленьким, без пробки, вместо нее горлышко затыкал лишь ватный тампон. Маленькая проказница без труда выковырнула вату и высыпала порошок из пузырька прямо в миску Цзиньмао. Стоило порошку коснуться воды, как он мгновенно растворился. «Ох ты ж боже мой, — подумал про себя Цзиньмао, — какая кроха, а уже строит козни против собак, что же с ней будет, когда вырастет!» От хищной и похотливой ухмылки на лице девчонки у пса по спине побежали мурашки.

Малышка уже торжествовала победу, как вдруг появилась нянька:

Барышня, как вы сюда забрались? Совсем от рук отбились.

Нянька подхватила Юньло на руки, а та отчаянно забивалась, бросая полные горького разочарования взгляды на Цзиньмао. Тут до пса дошло: эту воду ни в коем случае нельзя пить!

Проснувшись, Сяолан зевнул, и Цзиньмао с ангельским выражением морды участливо спросил:

Питься хочешь? Вода в моей миске совсем свежая, только что поменяли.

Спасибо, я как раз слегка притомился.

Цзиньмао с восторгом наблюдал, как Сяолан осушил миску до дна. Хотел меня подставить? Не тут-то было! Маленькая злюка, на этот раз ты отравила собственного пса! Цзиньмао тихонько злорадствовал, но с Сяоланом творилось что-то неладное. Вроде бы до течки еще далеко, с чего бы ему вести себя столь возбужденно? К тому же он впился в Цзиньмао тяжелым, затуманенным взглядом, от которого у того шерсть встала дыбом.

Цзиньмао, ты такой красивый... — Сяолан словно насильник неумолимо надвигался на него, а перепуганный золотистый ретривер пятился назад.

Цзиньмао, давай займемся тем, чем так любят заниматься наши хозяева!

В этот момент дева Асура, она же Юньло, вновь улучила момент, ускользнула от няньки и подползла к краю конуры. У маленькой проказницы едва челюсть не отвалилась от изумления, а глазенки округлились. Живое порношоу с участием двух псов в категории «строго для взрослых»! Как же мне повезло обладать таким талантом, собственными глазами увидеть это — просто сказочная удача! Только... почему все пошло не по плану? Вообще-то я рассчитывала, что Цзиньмао сожрет Сяолана, а выходит, будто Сяолан прижал Цзиньмао. И хотя финал немного разочаровывал, сам процесс обещал быть безумно захватывающим.

Ах ты паршивка! Стащила у папаши порошок и подсыпала собакам! Это же редчайшее зелье Девятикратного цветка персика, добытое им у разбойника-похитителя цветов! Смотри, как бы Цзиньмао не уморил Сяолана до смерти, — Ву Дапэн подхватил Юньло на руки и легонько щелкнул по носу. — Шалунья!

Юньло ошеломленно хлопала глазами, глядя на Ву Дапэна, словно сидела в полной растерянности и не понимала, что значит девятикратный цвет персика.

Девятикратный цвет персика означает проделать это девять раз подряд, — пояснил Ву Дапэн.

Юньло важно вытянула вверх большой палец: высочайший уровень, поистине высочайший!

Услышав это, Цзиньмао мысленно завопил от отчаяния: девять раз подряд?! Да он же сдохнет!

С тех пор Сяолан вел себя с Цзиньмао предельно осторожно, окружил его заботой, стал услужливым и до тошноты слащавым, словно они и впрямь состояли в интимной связи. Цзиньмао же от этого выворачивало наизнанку. Подумаешь, согрешили разок, так теперь он ведет себя так, будто продал меня в рабство! Ни за что!

Вскоре Фэй Нин явился забирать своего питомца. Сяолан с болью в сердце провожал его взглядом, бормоча, что будет безумно скучать. Цзиньмао же несся обратно в казармы так, будто спасался от самой смерти! Сяолан после этого целую неделю страдал полным отсутствием аппетита.

Что с ним? — поинтересовалась Цюй Ли.

Тоскует по любимому, — ответил Ву Дапэн.

В кого это Сяолан так втрескался? — снова спросила Цюй Ли.

В Цзиньмао, — последовал ответ.

Ох... Надо же, среди собак тоже встречаются любители однополой любви.

В конце концов Цзиньмао вновь обрел душевный покой и зажил привычной жизнью. Но наблюдая, как оба его хозяина нежно воркуют друг с другом, он снова начал ощущать томительное одиночество. А ведь Сяолан, если подумать, был не так уж плох...

Стоило ему об этом подумать, как прозвучал знакомый голос Сяо Пинго:

Дядя Фэй, я тут привел Сяолана, чтобы он тоже приобщился к армейской жизни!

Сяолан радостно завилял хвостом и бросился к Цзиньмао:

Дорогой, я так по тебе соскучился! Говорят, разлука укрепляет чувства, давай повторим!

Да пошел ты к черту!

http://bllate.org/book/24671/2904689

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь