Готовый перевод The Prince Returns / Возвращение принца Цинь: Месть из пепла: Глава 16

Три года спустя, в двадцать седьмом году Кайюань, в июне.

Император Тяньюань в последнее время всё отчётливее чувствовал, что тело его разламывается. Вероятно, сказывался преклонный возраст — в конце концов, ему уже шёл шестой десяток.

С годами человек начинает сильнее тянуться к свежим краскам. Из недавних новинок гарема он особенно сильно возлюбил некую юную госпожу Су.

Эта госпожа Су была родом из Цзяннани, изъяснялась на мягком и певучем уоском наречии, нрава была нежного, миловидного и весьма сметливого. Даже если она порой проявляла капризы, в силу юности это казалось лишь ещё более очаровательным. К тому же происхождением она не блистала, так что баловать её можно было без всяких оглядок.

Рядом с этой наложницей Су Император и сам чувствовал себя намного моложе. В приливе радости, после очередной бурной ночи, он пообещал ей, что как только у Су родится ребёнок, он непременно пожалует ей титул благородной супруги-фэй.

На беду, подобные постельные нежности невозможно утаить, и слухи всё же просочились наружу.

Конечно, истоки этого следовало искать в созданном Императором Восточном евнуховом приказе. С тех пор как появилось это ведомство, Император Тяньюань искренне уверовал, что теперь может спать спокойно и держать под полным контролем каждый шаг абсолютно каждого подданного. Он и не подозревал, что его драгоценный Восточный евнуховый приказ давно превратился в скрытое поле битвы, где сталкивались интересы нескольких группировок. Изнутри он наводнился людьми всех мастей, плевшими интриги и строившими козни друг другу. Восточный евнуховый приказ, ха-ха! Не более чем посмешище, над которым чиновники потешались за закрытыми дверями.

А сам Император по-прежнему ничего не замечал.

Хотя за эти три года в Восточном евнуховом приказе бушевали непрерывные бури, многим удалось выбиться наверх.

Главный евнух Внутреннего приказа, господин Чжэн Го, уже с трудом справлялся с контролем над подведомственным учреждением: бо́льшую часть его власти растащили по кусочкам несколько молодых евнухов из его же подчинения. Одним из них был тот самый бывший Сяо Саньцзы. Разумеется, за исключением пары людей, открыто называть его Сяо Саньцзы уже никто не смел — все почтительно величали его евнухом Саном.

В этот момент евнух Сан с бесстрастным лицом сидел в тюрьме строгого режима при Внутреннем приказе, прикрыв глаза и попивая чай. Позади него стояли четверо суровых евнухов в официальных одеждах Восточного евнухового приказа, а перед ним на коленях стоял мужчина с крепко зажмуренными глазами, из чьих черт лица сочилась кровь. Руки этого человека были связаны за спиной, и он испускал пронзительные, жуткие вопли. Однако все пятеро перед ним ничуть не смущались и просто слушали его крики.

Спустя время, равное сжиганию одной палочки благовоний, голос несчастного начал стихать. Только тогда евнух Сан неторопливо заговорил:

— Говори — и умрешь быстро. Второго шанса не будет.

Мужчина долго дрожал, наконец выдавив из себя:

— Это... это Ци...

Евнух Сан поднялся на ноги, небрежным движением швырнул пиалу с чаем прямо в лицо пленнику, обрывая его на полуслове:

— Оказывается, всего лишь брошенная пешка. Ну и ладно.

Он развернулся и неспешно зашагал прочь.

Мужчина ещё какое-то время беззвучно шевелил губами, его голова пару раз качнулась у самой земли. Больше не в силах терпеть муки, он сжал зубы и проглотил валявшийся рядом осколок керамики. Из его рта хлынули потоки крови. Он издал несколько хриплых звуков и наконец испустил дух.

Выбравшись из мрачного подземелья, евнух Сан на ходу принял платок, протянутый кем-то из свиты, и неторопливо вытер руки. Навстречу ему двигалась другая группа людей, во главе которой шествовал старый знакомый — начальник Чжао Гаоцзин.

Тот с привычной непринуждённостью сложил руки перед грудью:

— Ого, евнух Сан, давненько не виделись.

Евнух Сан с той же неспешностью ответил на поклон:

— Начальник Чжао. Моё почтение.

Они всего лишь обменялись дежурными любезностями при встрече и разошлись каждый по своим делам. Один из следовавших за начальником Чжао стражников обернулся и украдкой бросил несколько взглядов вслед евнуху. Вообразив, что у него сложились неплохие отношения с начальством, он с ухмылкой подступил ближе:

— По мне так у этого евнуха Сана лицо куда смазливее, чем у той наложницы Су. Говорят, Император к нему невероятно благоволит.

Чжао Гаоцзин влепил ему увесистую затрещину прямо наотмашь, от которой стражника закружило и бросило из стороны в сторону. Охватив ладонью воротник подчинённого, Чжао придвинулся к его уху и прошипел:

— Если жить надоело, не тащи за собой меня. Похоже, твоя служба в наружном отделении Восточного приказа подошла к концу.

Закончив говорить, он оттолкнул подчиненного, легко улыбнулся, примирительно похлопал того по одежде и повёл за собой прямо в камеру смертников. Указав издалека на лежащее у стены окровавленное, изуродованное тело, он бросил:

— Видел? Это почерк евнуха Сана. Очень не хочу, чтобы ты однажды закончил точно так же.

Стражник этот попал на службу по знакомству и ничего серьёзнее в жизни не видел. Сейчас его перекосило от страха, лицо побелело как полотно, а колени задрожали так, что он едва держался на ногах.

Рассказывали, что, вернувшись домой, тот стражник слег с тяжелой болезнью и немедленно подал в отставку по состоянию здоровья.

Сам же Чжао Гаоцзин в те дни устроился весьма неплохо. После дела Иньпин Ван Би перевёл его в наружное отделение Восточного приказа, и за минувшие три года он дослужился до должности начальника.

Не стоит пренебрегать чином начальника наружного отделения. Хотя формально наружный отдел числился среди личной гвардии Императора и по штату полагалось насчитывать целое тумэнь — десять тысяч человек под началом одного командующего и десяти начальников, — в последние годы влияние Восточного евнухового приказа колоссально возросло, и он давно уже не ограничивался жалкими десятью тысячами. От прежней структуры осталось разве что старое название должностей.

Взять хотя бы Чжао Гаоцзина: будучи одним из десяти начальников, он уже командовал отрядом численностью никак не меньше пяти тысяч человек. Над ним стоял лишь командующий Ван Би, так что теперь Чжао обладал поистине огромной властью.

Ныне в Восточном евнуховом приказе при встрече люди прятали истинные мысли за семью замками — никто не ведал, на кого на самом деле работает тот или иной человек. Взять хоть этого евнуха Сана, хоть самого Чжао Гаоцзина: случалось, поговаривали, будто они — люди самого Императора, но стоило кому-то произнести это вслух, как становилось смешно от абсурдности подобных речей.

Евнух Сан тем временем отправился к Императору. Тот по-прежнему всецело доверял ему и любые сколько-нибудь важные поручения охотно перекладывал на его плечи. Накануне Чжао Го самовольно задержал цензора, якобы дерзнувшего проявить неуважение к Императору, да вдобавок уморил этого чиновника в застенках, вызвав бурю негодования среди столичных сановников. Доносы с требованием покарать Чжэн Го сыпались один за другим.

Император Тяньюань оставался всё тем же нерешительным правителем: поскольку Чжэн Го и впрямь перегнул палку, монарх решил пока подержать его в опале.

Когда евнух Сан прибыл на место, Император как раз любовался цветами в саду в сопровождении наложницы Су. Заметив приближение евнуха Сана, Император махнул рукой, веля наложнице удалиться.

Та капризно изогнулась:

— Ой, Ваше Величество~.

Голос её звенел трелями, необычайно лаская слух. Император лишь утешительно похлопал её по ручке, и наложнице Су пришлось с неохотой отступить. Проходя мимо, она бросила завистливый и злобный взгляд на лицо евнуха Сана и лишь после этого горделиво зашагала прочь.

Император сделал вид, что ничего не заметил — в конце концов, какая женщина без капризов, в этом даже была своя прелесть. Окинув взглядом пестреющий всеми цветами радуги сад, Император без сил спросил:

— Удалось что-нибудь выяснить?

Сяо Саньцзы слегка согнулся в пояснице и доложил:

— Докладываю Вашему Величеству: тот человек нёс всякую чушь, пытаясь очернить других. Во избежание лишних толков вашему слуге пришлось...

Император перебил:

— И кого же именно он пытался оговорить?

Евнух Сан замялся:

— Это... Его Высочество Цинь-ван.

Император холодно усмехнулся:

— Восьмой? Ха-ха, как же! Все кому не лень прикрываются именем Цинь-вана, неужели они считают меня глупцом!

Император взмахнул рукавом, смахнув со столика фарфоровую чашку.

Еле справившись с гневом, он перевёл дыхание и спросил:

— Перед этим ведь допрашивали ещё одного смертника?

Упомянув смертников, Император не удержался от брезгливой нотки в голосе:

— Смертники, смертники... Вокруг только и крутится столько смертников, ха-ха, у этих аристократических семейств просто совести нет!

На этих словах тон Императора резко сорвался на возбуждение, переходящее в непрекращающийся кашель. Евнух Сан поспешно бросился поддержать правителя, на ходу отдавая приказания сопровождающим срочно звать лекарей. Император отмахнулся:

— Оставь. Сяо Саньцзы, присмотри за этими кланами. Чуть что шевельнётся — докладывай немедленно.

Сяо Саньцзы опустился на одно колено:

— Ваш слуга повинуется воле монарха.

Император с трудом поднялся на ноги:

— Проводи меня во дворцы, да позови лекарей, пусть осмотрят. И кстати, заодно позови наложницу Су.

Евнух Сан почтительно поддержал Императора. Подоспевшие евнухи живо подали императорский паланкин, и монарха доставили в его покои, откуда тут же послали за лекарями и наложницей Су. Что же до самого евнуха Сана, у него были другие дела.

Цинъюань пользовался в Императорской столице громкой славой: мужчины это место боготворили, а женщины ненавидели. В этом квартале высилось несколько изысканных павильонов, где правили бал гордые и привлекательные хозяйки — каждая со своим нравом. Сколько знатных богачей спускали здесь целые состояния лишь за тем, чтобы удостоиться мимолётной встречи с этими куртизанками.

По логике вещей, в подобных заведениях никак не обойтись без ревнивых драк и пьяных дебошей, да и заносчивых золотой молодёжи хватало, любящих покачать права и покуражиться благодаря своему происхождению. Но ничего подобного здесь не случалось. Вернее, никто не смел.

Ибо за спиной этого заведения стоял сам Его Высочество Цинь-ван.

Получив собственный удельный дворец, Его Высочество пустился во все тяжкие. Поскольку на престол он изначально не претендовал, ему не было нужды заботиться о репутации или приличиях. Род его матери по женской линии происходил из семейства Чжэньси-хоу. Сам старый Чжэньси-хоу делами уже почти не занимался — бразды правления перешли к его старшему сыну, который едва перешагнул порог зрелости, но благодаря реальным военным заслугам уже дослужился до чина заместителя командующего гарнизоном.

Еще до того, как покинуть Императорскую столицу, Чжэньси-хоу успел сосватать обоих своих сыновей.

Старшему сыну выбрали старшую законную дочь из клана Бай, чьи мужчины служили заместителями командующего столичной стражей. Эта госпожа Бай была в Императорской столице личностью весьма известной: её отец долгие годы не имел сыновей и, вырастив единственную дочку, воспитывал её как мальчика. Девица в совершенстве овладела боевыми искусствами, так что к ней запросто не могли подступиться и семеро-восьмеро здоровых бугаев. Однажды, отправившись в горы полюбоваться цветами, она столкнулась с разбойниками. Отроча от нечего делать решила размяться и разнесла шайку в пух и прах, после чего её громкое имя разнеслось по всей округе. Правда, одновременно с этим желающих засылать сватов к ней в дом как ветром сдуло.

Семья Бай, впрочем, ничуть не тревожилась: прокормить собственную дочь они были в состоянии, а в худшем случае можно было взять зятя в примаки. Кто же знал, что на старости лет матушка семейства преподнесёт сюрприз, родив ещё двух мальчиков. Госпожа Бай тогда ухаживала за матерью и вела хозяйство, из-за чего замужество сильно затянулось. К тому моменту, когда ей стукнуло почти двадцать — возраст, при котором в других домах родителей уже охватывала паника, — семейство Бай оставалось совершенно невозмутимым.

Вернувшись в Императорскую столицу и услышав об этой девушке, Чжэньси-хоу хлопнул себя по бедру: «Такая невестка мне по душе!» — и немедля отправился в дом невесты свататься.

Сама семья Бай поначалу особого желания не выказывала: выдать дочь за семейство Юэ означало отправить её далеко на границу хлебать лишения, было отчего защемить сердцу.

Зато сама девица оказалась прямой и без жеманства. Через родственников она передала слова: если Юэ Ивэнь согласится лично встретиться с ней, от этого брака она, пожалуй, не откажется.

В нынешней династии строгие запреты на общение между мужчинами и женщинами соблюдались не столь истово, так что с молчаливого согласия родителей они встретились. Обменявшись всего несколькими фразами, госпожа Бай открыто заявила: она согласна выйти за него.

Если говорить начистоту, эта девица находила порядки в Императорской столице слишком тесными. То ли дело просторы приграничья! Вот где можно вздохнуть полной грудью, а уж с её боевыми навыками там точно найдётся где развернуться.

Заместитель командующего Бай чуть не плакал: мол, доченька, давай мы не будем искать места для размаха в таких опасных местах? Но как ни жаль расставаться, раз уж подвернулся столь надёжный дом, а дочь сама горит желанием выйти замуж — пусть будет так.

Так старший из сыновей семейства Юэ увёз из столицы грозную девушку, заставив сердца бесчисленных столичных юношей вознести благодарственные молитвы небу.

Со свадьбой младшего сына всё оказалось не столь гладко — второго клана Бай в столице отыскать не удалось. Однако он сумел подыскать невесту самостоятельно.

Девушка носила фамилию Юань. Ее отец, сдав императорские экзамены, дослужился до поста правого помощника цензора в Ведомстве цензоров, взял в жёны дочь своего начальника, и жить бы им в мире и согласии. Но не успело пройти и нескольких лет после свадьбы, как простуда свела несчастного цензора в могилу, оставив сиротой молодую жену с ребёнком на руках.

Родня самого покойного цензора не отличалась многочисленностью, так что матери с дочерью пришлось прибиться к дому её родителей. Жизнь на чужом попечении, где погода в доме менялась в зависимости от настроения хозяев, надломила мать — та вскоре слегла от тоски и умерла, оставив девочку совсем одну.

Сама девушка отличалась лёгким нравом и неизменно оптимистичным взглядом на жизнь. Из всех увлечений у неё было лишь одно — поесть. Спустя несколько лет она заметно округлилась, и каждый, кто видел её, тут же говорил, что у неё счастливое лицо, обещающее хорошее потомство.

Вот только с замужеством возникли трудности.

Мало того, что со стороны родни матери никакой поддержки не предвиделось да и приданое выглядело скудным, так ещё и дедушка со стороны матери ни в какую не соглашался отдавать внучку за человека из слишком низкого сословия, чтобы над ними не смеялись. Так из-за долгих пересудов дело и затянулось.

Девица рассуждала просто: живёшь один день — радуйся этому дню, она умела находить утешение в малом. Услыхав, что в некоем буддийском храме отлично готовят постные блюда, она в один прекрасный день захватила служанок с кухаркой и отправилась туда отведать яств. Как раз в те дни старший брат семейства Юэ выбирал невесту вместе с госпожой Бай, и младший сын Юэ тоже увязался с ними. Пока старший брат занимался делами сватовства, младший слонялся по окрестностям и случайно заприметил девицу Юань. Самим богам ведомо, чем именно она приглянулась ему, но, подслушав, из какого она дома, парень вернулся домой и прямо заявил обо всем отцу.

Отец для начала отвесил парню хорошего ремня — подумать только, вздумал подслушивать чужую девицу! А если бы слухи разошлись, каково пришлось бы честному имени девушки!

Погоняв непутёвого сына с криками и руганью до потери дыхания, отец в конце концов махнул рукой. Ситуация складывалась щекотливая: как-никак, девица из семьи чиновника-литератора, согласится ли она выйти за них? Но делать нечего, попытать счастья всё же стоило, и старик послал сватов.

Дедушка девушки по материнской линии носил фамилию Чэнь. Когда этот старейшина рода Чэнь узнал, что посватался сам Чжэньси-хоу за свою внучку, он пришёл в полный восторг — разумеется, он согласен! Это сулило прекрасные связи с семейством Чжэньси-хоу, а поскольку внучка носила фамилию Юань, никто не смог бы упрекнуть клан Чэнь в потере достоинства. Свадьба была решена.

Так устроилась и судьба второго сына, Юэ Иву.

Поскольку спешить со свадьбами было некуда, Чжэньси-хоу оставил обоих сыновей в столице довершить свадебные хлопоты, а сам заранее вернулся к границе.

Стоило ему уехать, как Его Высочество Цинь-ван немедленно сошёлся с двумя его шуринами. Чему именно нахватался Его Высочество у своего непутёвого старшего шурина — оставалось загадкой, но к тому моменту, как сыновья семейства Юэ вернулись на границу, столичные чиновники с удивлением обнаружили, что утончённый и благовоспитанный принц превратился из подающего надежды юношу в самого настоящего, безупречного гуляку.

http://bllate.org/book/24651/2900738