Готовый перевод Autumn Wind's Embrace / Сплетение осенних ветров: Глава 5

Цзяло Яо покинул кабинет государя и вышел во внутренний двор — у крыльца уже поджидала карета. Из-за проблем с ногами еще со времен императора Ци Вэня ему было даровано особое разрешение передвигаться по дворцу на экипаже, и за добрый десяток лет это вошло в привычку.

Цзы Хэ, увидев, как евнух выкатывает Цзяло Яо, поспешно опустил сделанный на заказ откидной пандус для коляски и помог князю забраться внутрь кареты.

Устроившись на мягкой тахте, Цзяло Яо закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть, но в мыслях его роился целый рой тревожных дум.

С чего это вдруг император заговорил о Бай Цинтуне? Неужели Цзяло Бао что-то сболтнул ему? Нет, дело не в этом, смысл слов государя был куда глубже...

Цзяло Яо тихо вздохнул.

Чем старше становился император, тем извилистее были его мысли. Порой и впрямь не угадаешь, что творится в голове этого юного правителя.

Цзяло Яо плотнее запахнул длинную теплую накидку, укрывавшую ноги.

С того самого дня, как Бай Цинтун заявил о своем желании всерьез обдумать службу в армии, Цзяло Яо то намеками, то напрямую старался уводить разговор в сторону. Как назло, подоспел день рождения Бай Цинтуна, и Цзяло Бао, Ло Цзинтин и прочие приятели по очереди таскали его на праздничные пиры и прогулки, так что дома он задерживался редко.

Впрочем, в последнее время Бай Цинтун неизменно приходил пораньми с утра, чтобы составить ему компанию за завтраком. Поначалу Цзяло Яо чувствовал себя не в своей тарелке, понимая, что тот видит все следы усталости и изможденности после процедур для ног, но со временем привык.

Нынче на границах было неспокойно, и того гляди, с приходом весны разгорится серьезная война. Хотя на полях сражений проще заработать военные заслуги и быстро получить повышение, по личным соображениям Цзяло Яо считал, что сейчас — худшее время для отправки Бай Цинтуна в армию.

Эх, как же не хочется! Как же не хочется отпускать...

Цзяло Яо приоткрыл глаза, и в его опущенном взоре мелькнул чистый, пронзительный свет.

Зачем же государю понадобилось вдруг заводить эту тему?

В кабинете государя молодой император Цзяло Юй тоже чувствовал себя глубоко уязвленным. Переполненный тревожными мыслями, он мерил шагами комнату из угла в угол. Проходив так добрых полчаса, он услышал доклад евнуха о том, что аудиенции просит младший князь.

— Пусть войдет.

Цзяло Бао шагнул в кабинет и увидел, что император восседает за письменным столом с мрачной тучей на лице, в упор разглядывая его.

— Ого. Чего это ты? С чего такая кислая мина? — Цзяло Бао был с ним почти ровесником, они состояли в прекрасных отношениях, а потому церемониться не привыкли.

— Третий дядюшка только что отбыл.

— А, понятно. — Цзяло Бао устроился напротив и, вглядевшись в выражение лица правителя, почувствовал неладное: — И о чем вы с ним толлковали?

— А о чем еще? Я спросил дядюшку, правда ли он намерен отправить Бай Цинтуна в армию, да только дядюшка ловко ушел от ответа.

— С ума сошел? Зачем ты завел с ним об этом? — изумился Цзяло Бао.

Цзяло Юй недовольно фыркнул:

— А почему нельзя? Разве не ты сам на днях толковал мне про Бай Цинтуна? Он ведь уже не ребенок, до каких пор собирается висеть у дядюшки на шее? Думаешь, я ничего не слышу о столичных сплетнях? Хм, раньше я был мал и ничего не понимал. Но теперь-то вырос и, ясное дело, должен думать о благополучии дядюшки!

Цзяло Бао нахмурился:

— Разве мало того, что после потери памяти у Цинтуна ты попросил меня намекнуть ему про пагубную страсть дядюшки к мужчинам, чтобы он сам добровольно ушел? Цинтун в последнее время и так держался от дядюшки куда дальше прежнего.

Цзяло Юй разъярился:

— Мало! Мало! Он столько лет единолично владел вниманием дядюшки, давно пора было сгинуть. Я — родной племянник дядюшки, но ко мне он и близко не относится так же хорошо, как к нему!

Глядя на рассерженного императора, Цзяло Бао подумал, что тот сейчас похож на ребенка, у которого отняли любимую игрушку.

Он знал, что Цзяло Юй лишился отца в восьмилетнем возрасте и вырос под присмотром Цзяло Яо, оттого и питал к нему смесь благоговения и глубокой сыновней любви. Собственнические чувства юноши были исключительно сильны, но Цзяло Бао никак не ожидал, что дойдет до такого, а потому произнес уже серьезным тоном:

— Государь, дядюшка относится к тебе превосходно. К тому же Бай Цинтун — мой близкий друг, прошу тебя, не чини ему преград.

Цзяло Юй вспылил:

— И ты туда же, заступаешься за него?

— Я, разумеется, на твоей стороне, государь, — возразил Цзяло Бао. — Но он ведь тоже мой друг. К тому же ничего дурного он не совершил, ты просто срываешь на нем злость.

— Это я-то срываю злость?! — взревел Цзяло Юй.

Цзяло Бао прекрасно знал его взрывной нрав, но ни капельки не боялся:

— Именно так я и говорю, разве я не прав? Ты невзлюбил Цинтуна лишь потому, что он живет в поместье князя Цзин и целыми днями проводит время с дядюшкой? Если ты не намерен терпеть его рядом, то что, когда дядюшка вздумает обзавестись женой и детьми, ты тоже станешь беситься?

Цзяло Юй аж онемел от такого прямого удара, но в глубине души понимал, что друг прав. Однако проглотить обиду он не мог. Подавленный и злой, он помолчал с минуту, а затем свирепо бросил:

— Так или иначе, рано или поздно я вышвырну Бай Цинтуна! Придумай-ка мне способ, иначе я не ручаюсь, на что способен.

Цзяло Бао вздрогнул — он впервые видел у маленького императора такое выражение лица. Поразмыслив, он решил, что пока лучше с ним согласиться:

— Не беспокойся. Цинтун уже не малец, в свой день рождения на днях он сам говорил, что намерен продолжить дело отца.

Цзяло Юй холодно хмыкнул:

— Посмотрим.

В глубине души Цзяло Юй вовсе не был злым.

Будучи единственным наследником императора Ци Синьди, он рос в тепличных условиях, не ведая дворцовых междоусобиц, братоубийственных войн, коварных заговоров и подлых ударов в спину. Возведенный в звание наследника престола в трехлетнем возрасте, он купался в любви, все ему уступали и его побаивались. Так он и привык чувствовать себя баловнем судьбы, которому всё нипочем — вот только этот самый Бай Цинтун упорно отказывался играть по его правилам.

Бай Цинтун провел во дворце в качестве компаньона для учебы всего полгода. Тогда Цзяло Юю было восемь, а Цинтуну — десять.

Прежде в императорской академии Цзяло Юй как наследник неизменно оставался центром всеобщего внимания: все перед ним пресмыкались, заискивали и угождали. Но с появлением Бай Цинтуна всё переменилось.

Бай Цинтун был лицом пригож, умом и сметкой не обижен, а улыбался так лучезарно, что аж солнце слепило — сверкающие белые зубы да глубокие ямочки на щеках. Нрав имел открытый и компанейский, за что все его обожали. Рядом с ним как-то незаметно исчезали подковерные интриги аристократических сынков, и с ним удивительным образом ладил каждый — по крайней мере, на вид.

К тому же он не просто пользовался всеобщей симпатией, но обладал огромным даром убеждения, что неизменно задевало больные струны маленького Цзяло Юя.

Бывало, после уроков Цзяло Юй зазывал всех поиграть в прятки. Раньше, нравится кому или нет, все бросались изображать бурную деятельность ради услады венценосного взора. Но стоило прийти Бай Цинтуну, как он заявлял: прятки — сущая скука, детские забавы, давайте-ка лучше сыграем в сыщиков и разбойников. И тут же все приходили в движение, охваченные всеобщим восторгом.

Хуже всего было то, что даже сам Цзяло Юй сгораил от нетерпения и страстно желал ввязаться в игру. Под руководством Бай Цинтуна ватага делилась на две команды — стражников и бандитов.

Цзяло Юю, законному наследнику с безупречной императорской кровью, по определению полагалось быть стражником, и Бай Цинтун даже пожаловал ему грозный титул: Величайший Сыщик Поднебесной.

Еще бы, первый среди равных — наследник-сыщик.

Поначалу никто из знатных отпрысков не соглашался быть разбойником, но раз уж зачинщиком выступал Бай Цинтун, ему и карты в руки. Заодно и привязанный к нему Цзяло Бао встал на сторону разбойников, и вдвоем они составили прославленный дуэт Черного и Белого злодеев.

По логике вещей, стражники ловят воров, и добро неизменно побеждает зло. Но у Бай Цинтуна хватало таланта сделать из благородных разбойников столь яркое зрелище, что вскоре никому уже не хотелось бегать в доспехах стражи — все поголовно переметнулись в лагерь воришек, пополнив ряды противоположной команды.

Маленький наследник Цзяло Юй тогда чуть не лопался от досады. Ему тоже безумно хотелось побыть благородным разбойником и перейти к ним, но он же наследник, наследник престолы! Развегожегожегогогого гоже будущему императору промышлять разбоем? Пусть даже в игре — ни в коем случае нельзя. И оставалось лишь сглатывать слюну, сжимая кулаки и завистливо глядя, как эти лихие разбойники водят за нос правительственных слуяк.

В конце концов его терпение лопнуло. В один прекрасный день, снедаемый жгучей завистью и обидой, он рявкнул на всю аудиторию, приказав прекратить эту облаву.

Глядя на приунывшие, недовольные лица товарищей, Цзяло Юй почувствовал, как душевное равновесие возвращается.

Но стоило им пару дней помаяться со старыми, пропахшими нафталином прятками, как у Бай Цинтуна созрела новая затея. Давайте сыграем в костяные шарики.

Игра в камушки была безумно популярна в столице. Дети аристократов тоже баловались ею, но подходили к делу много благороднее простолюдинов: использовали отборные серебряные, золотые шарики и даже жемчуга.

Вот только о столь народной забаве Цзяло Юй отроду не слыхивал. И не то что не играл — в глаза не видел. Еще бы, он же наследник! Кто в покое посмел бы обучать его подобному? Не пристало же державшемуся в высшем свете наследнику Государства Великая Ци валяться в грязи, гоняя по земле стекляшки.

Большинство мальчишек в академии правила знали, но в присутствии наследника всегда ждали его слова, и играть разрешали лишь в то, что соизволит назвать он сам. Никому и в голову не приходило предлагать венценосному особе иные развлечения.

Стоило Бай Цинтуну бросить клич, как на следующий же день все притащили из дома заветные сокровища. Наследник сгорал от зависти, но просить в открытую гордость не позволяла, да и играть он не умел — оставалось только стоять столбом в стороне. Тогда Бай Цинтун с готовностью обучил его, и Цзяло Юй моментально пристрастился к игре. Забыв о всяком приличии, все они с воплями шлепались животами на землю, азартно щелкая камушками.

Самыми искусными игроками неизменно оставались Бай Цинтун и Цзяло Бао. Несмотря на кажущуюся простоту и простоватость, Цзяло Бао, будучи из императорского рода, соображал куда быстрее Цинтуна, а потому в процессе игры то и дело незаметно подыгрывал наследнику. Бай Цинтун же не делал скидок никому: выигрывал — так выигрывал, проигрывал — так проигрывал, и жульничать наотрез отказывался.

Спустя какое-то время наследник с удивлением обнаружил, что все вокруг «проигрывают» новичку-наследнику, и только один Бай Цинтун неизменно бьет его в пух и прах. И душевное равновесие вновь покинуло его. Вдобавок, при всей своей всеобщей любви, Бай Цинтун не мог угодить абсолютно всем — находились те, кто завидовал и тихо ненавидел его, то и дело подливая масла в огонь и нашептывая гадости на ухо наследнику.

Мягкосердечный по наущению юный наследник мало-помалу начал коситься на Бай Цинтуна. И в день, когда в очередной раз проиграл ему, взревел на всю округу:

— Хватит! Больше не играем! Эта грязная плебейская возня недостойна приличий, с сего дня всем запрещено касаться этих шариков!

Стоило пасть высочайшему слову, как ребятня приуныла и поспешила растерять по карманам свои сокровища. Увидев, что больше некому утереть ему нос, маленький наследник вновь успокоился. Вот только спустя пару дней первым же об этом пожалел.

Игры в камушки, погоня за разбойниками — как же это было весело! И всё из-за этого Бай Цинтуна, теперь ничего не дозволено.

Во всем виноват Бай Цинтун! Негодник! Не будь его, наш наследник до сих пор бы преспокойно веселился!

Так пара за парой витков зерна «ненависти» тихо проросли и пустили корни в сердце юного принца.

Постепенно он и сам забыл, за что именно невзлюбил Цинтуна — просто физически не мог выносить его физиономию.

А потом в семье Бай Цинтуна стряслась беда, он покинул академию и перестал быть компаньоном. Радости маленького наследника не было предела! Наконец-то он свободен, наконец-то можно играть во всё, что заблагорассудится.

Однако вскоре он с удивлением заметил, что сколько ни созывай компанию, былого веселья нет как нет. Без того бойкого на язык парня с раскатистым смехом атмосфера неизменно оставалась пресной. И пусть нанятые прихлебатели изо всех сил старались развлечь его, сам он находил эти игры смертельно скучными.

Впоследствии пал покойный император, семейство Бай пало жертвой опалы, и сироту забрал к себе на воспитание Цзяло Яо. Сначала Цзяло Юй не придал этому особого значения, но шли годы, и он с ужасом осознал, что мыслей и забот об этом мальчишке у дядюшки куда больше, чем о нем самом. Вот этого стерпеть Цзяло Юй уже не мог.

Новая «обида» слилась со старой «ненавистью», разгораясь в душе с новой силой. Подумать только, с малых лет дядюшка любил его больше всех на свете!

Император Ци Синьди Цзяло Янь отличался суровым, угрюмым нравом, редко улыбался и с собственными сыновьями держался холодно и сухо. Цзяло Юй с детства воспитывался в строгих традициях венценосных особ, а потому особой близости с отцом не ведал. Зато Цзяло Яо души в нем не чаял и в ранние годы то и дело таскал на руках.

Счастливейшими мгновениями для маленького Цзяло Юя были те, когда дядюшка прижимал его к груди, усаживал рядом на колесницу, и слуги катали их по просторным сумеречным аллеям дворца. Дядюшка порой велел дюжим евнухам толкать коляску со страшной силой, а самого его взмывал высоко над головой, словно птицу, отчего мальчишка заливался звонким смехом.

К тому же Цзяло Яо обладал ангельским терпением: рука об руку учил его грамоте, рассказывал истории о приграничных землях и меж делом объяснял правила человеческой жизни. В детском сердечке юного императора Цзяло Яо занимал куда более важное место, чем собственный отец — он был самым любимым на свете родным человеком.

Но в один прекрасный день мальчик с удивлением обнаружил, что его драгоценный дядюшка отдал сердце кому-то другому, да еще и чужаку, не имеющему никакого отношения к императорской крови. А дальше выяснилось, что этот самый чужак — не кто иной, как ненавистный с детских лет Бай Цинтун. Сдержать накопившуюся злость было выше его сил, она буквально душила его.

Особенно теперь, когда они оба подросли, и дядюшка начал держать дистанцию, величая его строго по уставу, не позволяя прежней бесхитростной нежности.

Какое же горькое разочарование постигло Цзяло Юя! Во всех своих бедах он обвинял исключительно Бай Цинтуна, а потому жаждал лишь одного — поскорее выпроводить выскочку из поместья, чтобы вернуть расположение дядюшки.

Разумеется, Цзяло Яо даже не догадывался о подобных терзаниях племянника. Цзяло Бао смутно чувствовал неладное, но ухватить суть не мог. Сам же Бай Цинтун оставался в полном неведении.

Вернувшись в поместье, Цзяло Яо не стал заводить с Цинтуном разговор об этом. Заметив, что в последнее время тот усердно налёг на боевые искусства и запой читает трактаты по военному делу, он прекрасно понимал намерения парня. Просто время еще не пришло, и они оба решили пока помолчать.

С наступлением зимы воздух стремительно остыл. Сам Цзяло Яо казался хрупким, но благодаря многолетней закалке обладал мощной внутренней энергией и холода почти не страдал. Однако из-за инвалидности ног и легкого намека на болезненность, который он порой специально демонстрировал окружающим, все в округе искренне считали князя Цзин болезненным и немощным хрупким цветком.

Это заблуждение передалось и Бай Цинтуну, отчего с началом зимы он принялся донельзя ревностно следить за здоровьем и рационом князя. И в итоге, пока сам Цзяло Яо здравствовал, его заботливый опекун слёг с простудой самым первым.

— Кхе-кхе... Не буду я пить это зелье! Уберите, уберите!

Бай Цинтун терпеть не мог горький вкус отваров китайской медицины, от него буквально немели вкусовые рецепторы, казалось, язык сейчас отвалится от горечи.Цзы Мо растерянно переминался с ноги на ногу — он простоял с чашей в руках уже полчаса. Жидкость в ней уже сменили, но судя по всему, она снова остынет.

Дело было в самой обычной простуде, а поскольку организм Бай Цинтуна отличался завидным здоровьем, пара дней приема лекарств — и всё прошло бы. Но тот категорически отказывался сотрудничать и упрямо тянул время.

Видимо, сказывался страх перед питьем лекарств со времен тяжелого ранения: стоило Цинтуну уловить запах отвара, как он рефлекторно зарывался в одеяло и притворялся спящим, сколько ни взывай к нему. На беду, сегодня, когда Цзы Мо вошел в комнату, парень как раз скучал с книгой в руках — вернее, пытался разбирать иероглифы, — отчего и без того раскалывающаяся голова заболела еще сильнее, и Цзы Мо застал его с поличным.

— Никак нельзя! Молодой господин обязан выпить лекарство. — Цзы Мо стоял как вкопанный, проявляя поистине ослиное упрямство.

В разгар этого противостояния в комнату на колеснице въехал Цзяло Яо.

— Тун, почему не пьешь лекарство? — он услышал их перебранку еще в коридоре и теперь с досадой смотрел на строптивого юношу.

Забившись под одеяло, Бай Цинтун высунул голову и уставился на него полными слез глазами:

— Не хочу пить, мне уже почти совсем хорошо.

Цзяло Яо произнес с нажимом:

— Нельзя. Пей.

— У меня спала температура. Всё прошло.

— Но лекарь Ван говорит, что ты еще не здоров.

— Здоров я. Только немного покашливаю.

— Тогда почему валяешься в постели?

— Я... кхе-кхе...

Лицо Цзяло Яо похолодело, и он строго бросил:

— Цзы Мо, подай мне чашу.

Цзы Мо почтительно протянул лекарство князю.

— Ступай.

— Слушаюсь. — Цзы Мо бросил на Бай Цинтуна взгляд, в котором отчетливо читалось сочувствие, и поспешно прикрыл за собой дверь.

Кажется, у князей сегодня дурное настроение. Молодой господин Бай, спасайся кто может!

Бай Цинтун тоже уловил дурной знак в прощальном взгляде слуги, а взглянув на Цзяло Яо, понял — тот явно... не в духе.

Неужто рассердился?

В душе шевельнулось чувство вины, глаза забегали, и встретиться взглядом с князем он не посмел.

Опустив глаза, Цзяло Яо легонько качнул чашу в руке и вдруг пригубил самую малость.

— Вы... — ошарашенно уставился на него Бай Цинтун.

— Отказываешься пить, боишься горечи?

Бай Цинтун слегка покраснел и смущенно забормотал:

— Я не то чтобы боюсь горечи. Просто... оно и впрямь отвратительное на вкус, я никак не привыкну.

Цзяло Яо тронул губы, словно распробуя вкус отвара, и тихо промолвил:

— Лекарство горькое, но исцеляет. Ни один здоровый человек не станет пить его в охотку. Я пью его уже двадцать лет, и до сих пор не могу сказать, что привык.

Сердце Бай Цинтуна сжалось, и он внезапно потерял дар речи.

И правда, Цзяло Яо глотает лекарства с семилетнего возраста и пьет по сей день — каково ему? Разве его собственные пустяковые хвори могут сравниться с этим? Чего он капризничает, как дитя?

Бай Цинтуну стало стыдно за свое ребячество. Было у него одно отличное качество: стоило ему осознать неправоту, как он тут же принимался каяться и исправляться.

Нет добродетели выше, чем исправить совершенную ошибку!

В памяти Бай Цинтуна смутно промелькнуло чье-то предостережение. Кажется, в глубоком детстве кто-то точно так же прижимал его к себе, читал с ним книги, тыкая пальцем в строчки, и рассказывал сказки.

Тот человек был совсем молодым — словно старший брат, о котором он вспомнил, очнувшись от забытья несколько месяцев назад. Кажется, это и был тот самый старший брат из самых глубин его памяти.

Но на поверку, после нескольких месяцев здешней жизни, он прекрасно уяснил, что никаких братьев у него отроду не было, да и в поместье Бай даже сверстников для игр не водилось. Откуда же взялось это странное ощущение?

Ему неизменно казалось, что он забыл нечто грандиозное, необычайно важное — то, что стиралось из памяти долгие-долгие годы.

Это рождало жгучее чувство вины: он вовсе не должен был забывать подобное.

— Выпью! — тряхнув головой и отгоняя эти призрачные видения, Бай Цинтун решительно настроился на исцеление.

Цзяло Яо легко улыбнулся и протянул ему чашу.

Желая показать себя мужчиной, Бай Цинтун даже не моргнул и осушил ее единым духом.

Ой мамочки, до чего же горько! Неужели в этом мире еще не придумали таблетки?

Мучения от выпитого были невыносимы, но парень честно проглотил всё до последней капли.

Увидев это, Цзяло Яо почувствовал, как сердце наполняется нежностью.

Бай Цинтун неизменно умел пробудить в нем такие чувства, заставляя беречь и лелеять его. В этом юноше всегда бурлила такая живая энергия, такая искренняя простота, коих самому Цзяло Яо вечно недоставало.

Эх, как же можно не любить такого Цинтуна?

Спохватившись, Цзяло Яо отвел взгляд и, сделав беззаботный вид, мягко произнес:

— Выпил лекарство — значит, пойдешь на поправку, а это главнее всего. Больше не капризничай, уяснил?

— Угу, — покорно отозвался Бай Цинтун.

— Вот и ладно. Ложись спать, к утру как рукой снимет. — Цзяло Яо наклонился и аккуратно пододеяльник заправил под его бок.

В этот миг Бай Цинтуру стало необычайно тепло. Они словно были настоящей семьей, и как же сладостно ощущать чью-то заботу.

Он вовсе не хотел лишаться этого тепла и в ту секунду, когда князь уже убирал руку, машинально ухватился за его рукав:

— Побудь со мной еще немного.

Цзяло Яо на мгновение замер, а затем тепло улыбнулся:

— Хорошо.

Бай Цинтуну показалось, что он повел себя слишком по-детски, и, смущенно отведя глаза, он заметил лежащую рядом книгу. Подхватив ее, он протянул книжку Цзяло Яо:

— Почитай мне вслух, ладно? Тут столько иероглифов, которых я в толк не возьму.

Цзяло Яо взял том, раскрыл на нужной странице и спросил:

— Какую главу тебе хочется послушать?

— Любую. Этот трактат чертовски увлекателен, хотя в некоторых местах мне темный лес.

— Я могу разъяснить, — отозвался Цзяло Яо. — Только военная наука изменчива и коварна, нельзя слепо цепляться за букву книги. Мне доводилось не раз бывать на поле боя, хочешь — расскажу о тех сражениях?

— С удовольствием! — у Бай Цинтуна моментально загорелись глаза, прогоняя остатки сна.

Цзяло Яо обладал потрясающим терпением, а его чистый, мягкий голос звучал завораживающе. Он излагал суть так живо и увлекательно, что даже сложные трактаты и перипетии баталий становились кристально понятными.

Бай Цинтун, сначала было отяжелевший от лекарства, погрузился в слушание с головой и зауважал князя еще сильнее. Лишь когда время перевалило далеко за полночь, Цзяло Яо прервался и велел ему отдохнуть.

Бай Цинтун с досадой протянул:

— Рассказываешь ты в тысячу раз лучше любого наставника. От их нудных речей меня в сон клонит. Давай впредь ты будешь меня учить?

Цзяло Яо с улыбкой покачал головой:

— Я нанял тебе лучших столичных мужей, а ты называешь их скучными. Впрочем, ты уже взрослый, раз не хочешь их слушать — занимайся сам. Будут вопросы — приходи ко мне, я отвечу.

— Уговор дороже денег! — просиял Бай Цинтун и, нырнув под одеяло, решил доспать положенное.

Князь уже развернул коляску к выходу, когда Бай Цинтун вдруг вспомнил кое о чем:

— Послушай, говорят, в конце года будет ритуал жертвоприношения армии?

— Верно, — подтвердил Цзяло Яо. — Прежде это были лишь обрядовые смотры. Но поскольку грядущей весной неминуемо разразится большая война, в конце этого года армию принесут клятву верности перед выступлением, а сразу после праздников войска двинутся к границам Цзинчжоу.

Бай Цинтун воодушевился:

— А можно мне взглянуть?

Цзяло Яо замер и задумчиво нахмурился, взвешивая слова.

Пустить его туда было вполне возможно. Князь знал, как сильно парень бредит военной службой и что рано или поздно он ступит на эту стезю. Однако в церемонии жертвоприношения участвовали лишь члены императорской семьи и чиновники не ниже пятого ранг, так что попасть туда Бай Цинтуну без связей было бы непросто.

— Что? Нельзя? — заметив его нерешительность, Бай Цинтун слегка забеспокоился.

Цзяло Яо улыбнулся:

— Можно. Только на алтарь кого попало не пускают, придется тебе прикинуться моим телохранителем.

— Да пустяки! Телохранители — это же так браво! — ухмыльнулся Бай Цинтун.

Глядя на его задорную, мальчишескую улыбку, Цзяло Яо невольно улыбнулся в ответ и легонько щелкнул его по лбу:

— Смотри мне, без глупостей. Во всем подчиняйся Гао Ху.

— Есть! — с исключительно серьезным видом Бай Цинтун приложил руку к брови: четыре пальца сведены вместе, большой палец чуть подогнут, и отдал князю безукоризненное приветствие.

Цзяло Яо изумленно рассмеялся:

— Это еще что за фокусы?

— А? — моргнул опешивший Бай Цинтун.

Цзяло Яо опустил его руку и водворил обратно под одеяло:

— Спи давай. Все разговоры — только когда выздоровеешь, иначе шагу из комнаты не ступишь.

Проводив взглядом отъезжающую коляску, Бай Цинтун еще с минуту растерянно хлопал глазами.

Он вытащил правую руку из-под одеяла и принялся разглядывать ее. Повторил этот жест еще пару раз, и чем дольше смотрел, тем роднее он казался.

Это же воинское приветствие!

Подсказал мозг. Но он никак не мог вспомнить, где видел этот жест и кто так же браво вскидывал руку перед ним.

Лекарство и накопленная усталость делали свое дело, сознание постепенно затуманивалось.

Он погрузился в дремоту. Во сне перед ним стоял человек в ослепительно-белой парадной форме ВВС, статный, с прямой осанкой, и четко отдавал ему воинское приветствие.

Во сне он с радостным криком бросился на этого человека. Тот распахнул объятия, счастливо рассмеявшись и демонстрируя ровный ряд ослепительно-белых зубов.

Он смотрел снизу вверх на этого человека, переполненный благоговением и восхищением. Тот глядел на него сверху вниз, и в его мягких глазах плескалась синева, лазоревая, словно само небо...

Жуй...

http://bllate.org/book/24567/2883089