Готовый перевод War Clouds / Война и туман: Глава 20

Первая бомбардировка немецких самолетов не нанесла этому изящному городку слишком больших разрушений. Под ярким солнцем они кружили на машине туда-сюда в поисках выезда. Поэтому Байрон и Натали, хоть и спешили, успели вдоволь полюбоваться знаменитыми церквями и замками города, а также старинной площадью, столь же величественной, как площадь Сан-Марко в Венеции. Простые люди не паниковали, ведь немцы находились еще в пятидесяти с лишним милях отсюда. На улицах по-прежнему оживленно и с интересом толпился народ, а железнодорожный вокзал был забит до отказа. Бенриэл Джестро наконец раздобыл два билета до Варшавы. Как он ни уговаривал, Байрон и Натали ни за что не хотели их брать, так что ему пришлось посадить на поезд только жену и двенадцатилетнюю дочку. Затем он привычно провел оставшихся из одного агентства в другое, через какие-то переулки и обычно закрытые ворота, стараясь переправить их в безопасное место. Казалось, он знал всех на свете и действовал крайне уверенно, но даже при этом вывезти Байрона и Натали ему не удалось. Воздушное сообщение прекратилось. Румынская граница была объявлена закрытой. Поезда на восток, в Россию, и на север, в Варшаву, по-прежнему отправлялись без всякого расписания, люди гроздьями висели на окнах вагонов и цеплялись за паровозы. Оставался лишь один путь — по шоссе.

Усатый шофер такси Янкель и его жена были бедными родственниками Бенриэла, и они были готовы ехать куда угодно. Бенриэлу удалось раздобыть для него официальное свидетельство, чтобы машину не реквизировали, но Янкель не верил, что такая бумажка долго продержится. Его жена настояла на том, чтобы сначала заехать к ней домой, собрать всю еду, постельное белье и кухонную утварь и привязать узлы веревками к крыше автомобиля. Бенриэл подумал, что этим двум американцам лучше всего сначала отправиться в посольство в Варшаве — до него отсюда было триста километров, — чем рисковать и прорываться к границе навстречу немецкой армии.

Так эта стихийно собравшаяся компания тронулась в путь: семеро людей теснились в старом проржавелом «фиате», матрасы на крыше хлопали на ветру, а несколько медных кастрюль ритмично брякали. Ночь они провели в небольшом городке, где у Джестро нашлись знакомые евреи. Они плотно поужинали, поспали на полу и на рассвете снова выехали в дорогу.

Узкое асфальтированное шоссе перед ними было заполнено шедшими пешком людьми и телегами, на которых громоздились дети, мебель, гогочущие гуси и тому подобное. Кое-кто из крестьян погонял ослов с пожитками или мычащих коров. То и дело марширующие солдаты сгоняли их машину на обочину. Мимо прошла колонна кавалерии, всадники восседали на рослых пегих конях. Пыльные воины переговаривались на ходу — это были крепкие рослые парни, их каски и сабли ярко блестели в утренних лучах. Они весело смеялись, обнажая белые зубы, покручивали усы и бросали на разрозненных беженцев добродушно-презрительные взгляды. Прошла пехота с песней. Несмотря на то, что поднимающееся над головой солнце уже припекало, ясная погода и аромат созревающей кукурузы приятно действовали на путников.

Пока на этой длинной темной дороге, петлявшей среди золотисто-желтых хлебных полей, боевых частей еще не было видно, одинокий самолет вдруг сорвался с небес, пикируя вниз, и понесся бреющим полетом вдоль дороги, издавая резкое трещание: та-та-та, та-та-та. Самолет летел так низко, что Байрон мог разглядеть бортовые номера, черные кресты, свастику и неподвижные неуклюжие шасси. Пули впивались в людей, лошадей, поклажу на телегах и детей. Байрону показалось, что левое ухо жгуче закололо, он неосознанно качнулся и рухнул на землю.

Услышав детский плач, он открыл глаза и приподнялся. Кровь на одежде испугала его — повсюду виднелись крупные ярко-акрасные пятна; он почувствовал, как что-то горячее капает ему на лицо. Натали стояла на коленях рядом, протирая ему голову мокрым красным платком, и тут он вспомнил про самолет.

Через дорогу плачущая девчушка вцепилась в ногу какого-то мужчины, не сводя глаз с женщины, лежащей на земле. Она всхлипывала и снова и снова повторяла какие-то слова по-польски. Мужчина этот, светловолосый поляк босиком и в лохмотьях, гладил ребенка по голове.

— Что это значит? Что она говорит?

— Ты в порядке, Байрон? Как ты себя чувствуешь?

— Немного кружится голова. Что говорит эта девочка?

Натали выглядела странно: нос казался длинным и заострившимся, волосы растрепались, лицо позеленело и было покрыто пылью, губная помада стерлась, а на лбу запеклась капля крови Байрона.

— Я не знаю, она сошла с ума.

Бенриэл стоял рядом с Натали, поглаживая бороду, и произнес по-французски:

— Она твердит одно: «Какая мама страшная».

Байрон поднялся на ноги, опираясь одной рукой о горячее крыло машины, колени совсем не держали его.

— Вроде бы всё в порядке, — сказал он. — Что с раной?

— Трудно сказать, — ответила Натали. — У тебя очень густые волосы, но крови вытекло немало. Лучше отвезти тебя в больницу, наложить швы.

Водитель торопливо затягивал гайки на только что смененном колесе и улыбался Байрону, а капли пота скатывались с его бледного носа и лба прямо на усы. Жена шофера и молодожены стояли в тени автомобиля с испуганными лицами, глядя то на небо, то на дорогу, то на плачущую девчушку.

Вдоль дороги множество раненых лошадей задирали задние ноги, бились и хрипели, а домашнюю птицу, вылетевшую из опрокинутых телег, в панике гоняли с криками перепуганные дети. Люди со стонами ухаживали за ранеными или грузили их на подводы, взволнованно выкрикивая что-то по-польски. В ясном небе палящее солнце жарило вовсю.

Байрон пошатываясь направился к плачущему ребенку, Натали и Джестро последовали за ним. Мать девочки лежала навзничь, пуля угодила ей прямо в лицо; ее неподвижные глаза чудом не пострадали, оттого эта большая ярко-красная дыра выглядела особенно жутко. Бенриэл заговорил с отцом семейства — простодушным и мягким на вид мужчиной с густой рыжей бородой. Тот лишь пожал плечами и крепче прижал к себе младшую дочь. Жена Янкеля подошла и протянула девочке красное яблоко; малышка тут же перестала плакать, взяла его и принялась грызть. Мужчина уселся возле мертвой жены, подобрал свои босые грязные ноги и забормотал молитву, осеняя себя крестным знамением, а пара ботинок так и болталась у него на шее.

У Байрона ужасно кружилась голова, Натали помогла ему забраться в машину. Они продолжили путь. Джестро сказал, что в трех милях отсюда есть немаленький городок, там они смогут сообщить властям о раненых на дороге. Невеста, сбросив свадебное платье, превратилась в веснушчатую девчонку в очках с толстыми линзами; она зарыдала, оттолкнула мужа с побледневшим лицом и уткнулась лицом в грудь жены шофера, проплакав так всю дорогу до самого города.

Городок не пострадал; кирпичная больница возле церкви была тихой и прохладной. Выслушав рассказ Джестро, несколько медсестер и монахинь сели в грузовик и уехали. Байрона провели в побеленную известью комнату, где пахло хирургическими инструментами и жужжали мухи. Толстый врач в белом халате и заплатанных холщовых штанах зашил рану на голове; сбривать волосы вокруг раны оказалось больнее, чем терпеть сами уколы. Когда он вышел, то уговорил Натали тоже зайти перевязать колено, потому что она заметно хромала.

— Ой, к черту! — отмахнулась Натали. — Поехали, Янкель говорит, мы еще успеем засветло добраться до Варшавы, там и перевяжу.

Из-за ложки обезболивающего, выписанного врачом, а также от накопившейся усталости и пережитого ужаса Байрона сморил сон. Проснувшись, он не понял, сколько прошло времени. На широкой булыжной площади возле кирпичного вокзала их машину преградили путь двое солдат с винтовками. Вокзал и товарный поезд горели, языки пламени и клубы черного дыма валивали из окон. Здания вокруг площади были превращены в руины или серьезно повреждены, два дома еще догорали. Люди толпились вокруг магазинов, передавая друг другу товар и вынося вещи. Байрон с удивлением понял, что это мародерство. На другом конце площади люди качали воду из конной пожарной помпы — такие Байрон видел только в старых немых кинохрониках, — а огромная толпа глазела на это, словно в мирное время.

— Что здесь происходит? — спросил Байрон.

Из двух солдат тот, что повыше — светловолосый детина с одутловатым красным лицом, усыпанным мелкими прыщами, — подошел к окну водителя. Солдат, Янкель и Джестро заговорили по-польски. Этот солдат все время улыбался с необычайно неприятным, мягким выражением, словно разговаривал с какими-то нелюбимыми детьми. Его тощий товарищ подошел ближе, заглядывая в салон через желтое стекло; он курил и беспрерывно кашлял. Обращаясь к рослому парню, он то и дело называл его Казимиром. Тут Байрон сообразил, что польское слово «жид» звучало в их разговоре довольно часто. Казимир снова заговорил с шофером, а потом вдруг просунул руку в окно и дернул того за бороду, очевидно, разозлившись на какой-то ответ. Джестро бросил взгляд на Байрона и шепнул Натали что-то на идише.

— Что он сказал? — спросил Байрон.

— Говорит, поляки бывают разные, а эти поляки — плохие, — тихо ответила Натали.

Казимир взмахнул винтовкой и приказал всем выходить.

— Они забирают нашу машину, — перевел Джестро Байрону.

У Байрона раскалывалась голова; царапина на уше саднила и пульсировала сильнее, чем зашитая рана на макушке; кроме того, из-за того, что последние два дня приходилось питаться объедками и пить грязную воду, все тело ныло изнутри; а принятое лекарство все еще дурманило голову. Он никогда в жизни не чувствовал себя так скверно.

— Я попробую поговорить с этим краснолицым парнем, похоже, он здесь главный, — сказал он и вышел из машины.

— Эй, — обратился он к солдатам, — я офицер ВМС США, возвращаюсь в варшавское посольство, меня там ждут. Эта американка, — он указал на Натали, — моя невеста, мы приезжали навестить ее родственников. Все остальные — ее родня.

Услышав английскую речь и заметив густую забинтованную голову Байрона в пятнах крови, солдаты нахмурились.

— Американец? — спросил амбал.

Опершийся о стекло машины Джестро перевел слова Байрона.

Казимир почесал подбородок, оглядел Байрона с ног до головы и одарил его услужливой улыбкой. Он заговорил с Джестро, и тот дрожащим голосом перевел его слова на французский:

— Он говорит, ни один американский офицер не согласился бы жениться на еврейке. Он тебе не верит.

— Скажи ему: если мы сегодня вечером не доберемся до Варшавы, американский посол примет меры и начнет нас искать. Если он не верит, можем вместе поехать и позвонить в посольство.

— Паспорт, — бросил Казимир Байрону, как только Джестро закончил перевод.

Солдат посмотрел на английский текст и фотографию на зеленой обложке паспорта, затем снова взглянул на лицо Байрона. Он перебросился парами слов с кашляющим напарником и шагнул в сторону, жестом подзывая Байрона следовать за ним.

— Брани, не ходи, — испугалась Натали.

— Я сейчас вернусь. Всем сохранять спокойствие.

Низкорослый солдат прислонился к крылу машины, снова закурил, надсадно закашлялся, а затем скабрезно ухмыльнулся Натали.

Байрон шел за Казимиром по узкой тропинке к двухэтажному каменному зданию, на фасаде которого висели официальные объявления и плакаты. Миновав множество комнат, заставленных картотечными шкафами, стойками и письменными столами, они дошли до двери с матовым стеклом в самом конце коридора. Казимир вошел внутрь, а минут через десять выглянул и позвал американца войти.

За большим письменным столом у окна сидел плотный невысокий мужчина в сером мундире и курил через янтарный мундштук. По цветным петлицам и медным знакам различия было очевидно, что это офицер. Перед ним лежал раскрытый паспорт. Попивая чай из стакана, он скосил глаза на документ, и капли чая упали прямо на фотографию Байрона. В тесной грязной комнате металлические шкафы и книжные полки были свалены в углу, а пыльные юридические фолианты валялись как попало.

Офицер спросил, говорит ли он по-немецки. Дальше они общались на этом языке, хотя оба изъяснялись неважно. Тот заставил Байрона еще раз рассказать всю историю, а затем поинтересовался, каким образом американский офицер связался с евреями и почему его вообще носит по Польше в разгар войны. Докурив сигарету до самого фильтра, он тут же прикурил новую. Он дотошно расспрашивал о том, как Байрон получил ранение, а услышав про бомбежку на шоссе, лишь приподнял брови и горько усмехнулся. Он заметил, что даже если всё это правда, поведение Байрона верх глупости и его запросто могли пристрелить как шпиона.

Среди долгих пауз между вопросами он делал какие-то пометки палочкой для бумаги, приколол эту исчерканную бумажку к паспорту и бросил их в проволочную корзину, полную бумаг.

— Явитесь сюда завтра в пять пополудни.

— Это исключено. Я должен вернуться в Варшаву сегодня вечером.

Офицер пожал плечами. Байрону хотелось, чтобы виски перестали так неистово пульсировать — думать было почти невозможно, особенно по-немецки, к тому же перед глазами все расплывалось.

— Могу я узнать, кто вы? На каком основании вы конфискуете мой паспорт, а тот солдат хочет забрать нашу машину?

Та самая противная улыбочка, что мелькала у Казимира, пока они разговаривали, появилась на лице офицера — сам Казимир все это время молча стоял у стола.

— Неважно, кто я. Сначала мы выясним, кто ты.

— Тогда позвоните в американское посольство, спросите политического секретаря Лесли Срута, это займет совсем немного времени.

Офицер залпом допил остывший чай, принялся подписывать бумаги и бросил пару фраз по-польски Казимиру. Тот схватил Байрона за руку, вытолкнул за дверь и повел обратно к машине.

Вокзал и товарняк все еще дымились, в воздухе висел запах мокрой горелой древесины. Мародерство закончилось. Полицейские стояли перед разоренными магазинами. Через желтое стекло автомобиля три женских лица испуганно глядели на Байрона. Напарник Казимира только что стучал в стекло и подмигивал невесте, до того напугав ее, что она забилась в угол. Теперь Казимир обменялся с ним парой слов, и они ушли.

Байрон пересказал случившееся Натали, а та передала остальным на идише. Джестро сказал, что они могут переночевать у знакомых в этом городе. Когда Байрон сел за руль, Янкель заметно повеселел и вернулся на заднее сидение к жене. Под руководством Бенриэла Байрон выехал к перекрестку. Там стоял большой указатель со стрелкой налево, указывающий на дорогу, уходившую через поле со связанными в снопы кукурузными стеблями: Варшава — 95 км.

Джестро велел ему повернуть направо, на дорогу, ведущую мимо мелких домиков к некрашеной деревянной церкви. Но Байрон переключил скорость, резко свернул налево и покатил прямо в поле.

— Возвращаться назад — плохая идея, — бросил он Натали. — Нам лучше двигаться вперед.

— Байрон, остановись, не сходи с ума! Без паспорта тебе не миновать этих людей.

— Спроси Бенриэла, что он думает.

Последовал короткий обмен репликами на идише.

— Он говорит, это слишком опасно для тебя. Поворачивай назад.

— Почему? Если возникнут проблемы, скажу, что потерял паспорт во время бомбежки, а дыра на голове послужит доказательством.

Байрон вдавил педаль газа до упора, и перегруженный старый тарахтящий «фиат» выжал максимум — около тридцати миль в час. Посуда на крыше гремела и позванивала, Байрону пришлось кричать, чтобы его услышали:

— Спроси его, не безопаснее ли будет для тебя и остальных убраться отсюда.

Он почувствовал легкое касание плеча и оглянулся: Бенриэл Джестро уже задремал, его бородатое лицо осунулось и казалось седым от усталости.

Эти девяносто пять километров они преодолевали два дня. Сначала Байрону казалось, что всё это похоже на эпическую поэму и, если он выживет, он обязательно расскажет о ней детям и внукам. Но вскоре подобных событий стало так много, что пятидневный путь от Кракова до Варшавы превратился в череду отрывочных, тусклых воспоминаний. Однажды у машины полетела помпа, из-за чего они полдня просидели на глухой лесной дороге, пока больной, с кружащейся головой Байрон чудом не починил ее — он и сам не ожидал, что она снова заработает. Из-за дырявого бензобака им приходилось с огромным риском докупать горючее. Как-то ночевали на скошенном лугу, и та немного нервная невеста вдруг куда-то пропала — ее долго искали (она заббрела на другую ферму и заснула прямо в конюшне). Еще были двое окровавленных мальчишек, лет одиннадцати и четыдцати [так в тексте], подобранных спящими у дороги; они путано рассказывали, будто выпали из грузовика, а затем проехали последние тридцать километров до Варшавы, устроившись на деревянных рейках капота дребезжащего «фиата».

Обо всем этом он вспоминал равнодушно, но никогда не забывал, как сильно крутило живот — приходилось то и дело бегать в кусты, испытывая жгучий стыд. А еще Натали — несмотря на то, что она всё больше грязнилась, голодала и уставала, она оставалась неизменно стойкой и веселой. Но больше всего в память врезалась дыра на нагрудном кармане, где раньше лежала бумажка паспорта: это место ныло сильнее, чем раны на голове и ухе, ведь он знал, что в любой момент какой-нибудь польский офицер мог отдать приказ расстрелять его, а солдаты без колебаний исполнили бы его.

Подсказывая дорогу, Джестро велел объезжать города стороной, петляя по проселочным и грунтовым дорогам, хотя из-за этого путь удлинялся, а полуразвалившаяся машина страдала еще сильнее. На холодном рассвете они добрались до варшавских предместий, медленно продвигаясь среди сотен телег. На убранных кукурузных полях женщины, дети и горбатые старики с белыми бородами рыли окопы, возводя противотанковые заграждения из спутанной колючей проволоки. Скопления зданий на фоне розоватого северо-восточного горизонта выглядели поистине как священный Иерусалим.

Крупная жена шофера пахла все сильнее — прямо как раскаленная на солнце корова. Днем и ночью она жалась к Натали с нежностью, которой та никогда прежде не чувствовала от других людей: обнимала ее, целовала и холила. До американского посольства их дребезжащая, ревущая машина добиралась еще больше трех часов. Мальчишки спрыгнули с капота и убежали переулками.

http://bllate.org/book/24353/2836541

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь