Готовый перевод War Clouds / Война и туман: Глава 7

На каждом месте для женщины лежала белая орхидея, а под цветком пряталась пудреница из золота и белого металла. Гости пили шампанское, и в конце концов разговор зашел об अंतरराष्ट्रीयной политике. Все сходились на одном: в нынешние дни и в такую эпоху использовать войну для решения споров — глупость, которая принесет лишь бессмысленные жертвы, особенно между такими цивилизованными странами, как Англия, Франция и Германия.

— Все мы одна семья, включая всех северян, — заявил Татсбери. — Нет ничего страшнее, когда братья идут войной друг на друга.

Капитан с довольным видом кивнул:

— Именно это я и хотел сказать. Если мы будем держаться крепко вместе, войны больше не будет. Столкнувшись с такой сокрушительной силой, большевики ни за что не посмеют и пальцем о палец ударить. Кому, кроме них, нужна война?

В столовой люди надевали бумажные колпаки и бросались серпантином. Паг заметил, что четверо евреев сидят за столиком неподалеку от них и веселятся наравне со всеми. Сияющий немецкий официант столь же вежливо и услужливо обслуживал их. Капитан проследил за взглядом Генри, его суровое полное лицо расслабилось, и он расплылся в улыбке превосходства.

— Видите, полковник? На «Бремене» им рады не меньше, чем остальным, и обращаются с ними точно так же. Раздувать из этого проблему — чистой воды фантазия.

Он повернулся к Татсбери:

— Скажите на милость, а вы, журналисты, не несете ли долю ответственности за нагнетание обстановки?

— Ну, капитан, — возразил Татсбери, — журналистам ведь нужно о чем-то писать, сами понимаете. Для тех, кто не живет в Германии, в вашем правительстве есть немало диковин, и одна из них — политика в отношении евреев. Отсюда и постоянные новости на эту тему.

— В словах Татсбери есть доля правды, — вмешался Грок, залпом осушив бокал. — Стоит заговорить о Германии, как у иностранцев сразу всплывают евреи. С этой политикой действительно не все гладко. Сколько раз я уже об этом говорил. Это одно дело, но есть и множество других.

Он повернулся к Генри:

— И всё же, Виктор, по сравнению с тем, чего добился фюрер, всё это теряет всякое значение. Фюрер вернул Германию к жизни. Это чистая правда. У людей есть работа, у каждого есть еда и крыша над головой, а главное — у народа появился боевой дух. Один лишь вклад Гитлера в молодое поколение превосходит любые ожидания.

(Капитан сиял от восторга, яростно кивал и то и дело повторял: «Верно, верно!»)

— Во времена Веймарской республики чем занималась молодежь? Они устраивали беспорядки на улицах, становились ***, подсаживались на наркотики, предавались извращениям — просто ужас. А теперь? Все до единого работают, проходят обучение или служат обществу. И они счастливы! Матросы на моем флоте тоже счастливы. Вы просто не представляете, до какого падения дошел моральный дух флота в республиканские времена... Предлагаю вам сделку, — он стукнул кулаком по столу. — Загляните на нашу базу подводных лодок в Свинемюнде, обязательно загляните! Такой человек, как вы, побывав на военно-морской базе или на корабле среди матросов, сразу поймет, что здесь происходит! Это откроет вам глаза. Приедете?

Генри засомневался и не сразу нашелся с ответом. Все за столом с ожиданием смотрели на него. Если принять такое приглашение, у американского правительства возникнет обязательство сделать аналогичное предложение военно-морскому атташе Германии в Вашингтоне. Захочет ли военно-морское министерство идти на такую сделку с нацистским режимом и взаимно открывать базы подводных лодок? У Пага не было полномочий принимать подобные решения. Ему придется доложить об этом приглашении в Вашингтон и действовать по указаниям сверху.

— Я бы очень хотел поехать, — сказал он. — Возможно, удастся что-то организовать.

— Соглашайтесь! К черту дипломатию! — воскликнул Грок, взмахнув обеими руками. — Это мое личное приглашение к вам, проявление товарищества между двумя моряками. Подводному флоту выделяют смехотворно малый бюджет, зато у нас больше свободы действий. Вы можете свободно приехать к нам в гости. Я беру это на себя.

— А меня это приглашение касается? — поинтересовался Татсбери.

Грок на мгновение задумался, а затем рассмеялся:

— А как же! Приезжайте, Татсбери. Чем лучше англичане нас знают, тем меньше шансов, что они совершат опрометчивую ошибку.

— Что ж, возможно, это маленький, но важный шаг к укреплению мира, — заметил капитан. — Соглашение достигнуто прямо за моим обеденным столом! Для меня это большая честь. Предлагаю выпить побольше шампанского в честь этого события.

Так за капитанским столом на «Бремене» все дружно выпили за мир. До полуночи оставалось всего несколько минут, и большой лайнер уже сбавил ход, приближаясь к ярко освещенному побережью нацистской Германии. В лучах яркого солнца «Бремен» словно поезд медленно плыл между низкими зелеными берегами полноводной реки. Паг стоял у леера на солнечной палубе и, как всегда после долгого плавания, радовался виду земли. У Роды же, как обычно, начался приступ гнева — она вовсю бушевала в каюте этажом ниже. Стоило им отправиться в поездку вдвоем, как Роде непременно доставалось самое утомительное собирание вещей. Паг был мастером укладывать собственный багаж, но Рода неизменно заявляла, что найти то, что он положил, совершенно невозможно.

— О да, виды в этой стране потрясающие, — прогулочным шагом приблизился Татсбери и завел разговор о пейзажах. — По дороге из Бремерхафена в Берлин вы увидите немало чудесных северногерманских городков. Архитектура очень напоминает английский стиль Тюдоров. По правде говоря, Англию и Германию связывают глубокие узы и множество сходств. Вы, конечно, знаете, что германский кайзер Вильгельм II был внуком королевы Виктории, и при нашем дворе долгое время говорили исключительно по-немецки. И тем не менее, для нас немцы чужие куда больше, чем эскимосы.

Он раскатисто рассмеялся, обвел берег пухлой рукой и продолжил:

— Точно так же, Генри. Немцы сидят здесь, в самом сердце Европы. Эти двоюродные братья доставляют нам немало хлопот: они шипят, гудят, а временами издают оглушительный рев и выплескиваются через край во всех направлениях. Они высыпают из этих очаровательных городков, этих сказочных уголков, этих чистеньких и красивых городов — когда вы увидите Кёльн, Нюрнберг, Мюнхен и даже Берлин с Гамбургом, вы поймете, о чем я, — так вот, они вылезают оттуда, словно пузыри на воде: все эти вежливые, голубоглазые любители музыки в один миг превращаются в кровожадних палачей. От этого становится немного не по себе. А теперь появился Гитлер и снова заставил их вскипеть. Вам, американцам, пожалуй, придется приложить куда больше усилий, чем в прошлый раз. Сами знаете, мы и французы уже выбились из сил.

Генри заметил, что к какому бы предмету ни сводился разговор, Татсбери неизменно выруливал к неизбежности войны Америки с Германией.

— Возможно, до этого не дойдет, Татсбери. Нам еще предстоит разобраться с японцами. Они терзают Китай и при этом строят первоклассные боевые корабли, увеличивая флот каждый месяц. Если они превратят Тихий океан в свое внутреннее озеро и продолжат творить на азиатском континенте то, что творят сейчас, не пройдет и полувека, как весь мир будет принадлежать им.

Татсбери высунул кончик языка из-за улыбающихся губ и произнес:

— Желтая опасность.

— Это вопрос фактов и цифр, — возразил Генри. — Каково общее население Европы? Сто с небольшим миллионов? Япония же скоро будет править миллиардом людей. Они трудолюбивы не меньше немцев, а то и больше. Выйдя из бумажных домиков и сменив шелковые кимоно на военную форму, они за какие-то десять-двадцать лет разбили Россию. Вот это по-настоящему пугает. По сравнению с тем, с чем мы сталкиваемся в Азии, художества Гитлера кажутся мне не более чем возней котят на заднем дворе.

Татсбери пристально посмотрел на него и с сомнением кивнул:

— Возможно, вы недооцениваете немцев.

— А может быть, вы их переоцениваете. Когда они оккупировали Рейнскую область, почему вы с французами не вмешались? Они нарушили договор. Вы могли выступить тогда и повесить Гитлера без лишних хлопот — так же легко, как ворваться в женское общежитие.

— О, задним умом все крепки, — отмахнулся Татсбери. — Только не просите меня оправдывать наших политиков. Это был полный провал, полнейшее помрачение ума и рассудка. В 1936 году я говорил и писал ровно то же самое, что вы говорите сейчас. В Мюнхене я был готов покончить с собой. Я подробно освещал всю ситуацию. Чехословакия! У них была целая система мощнейших укреплений, вклинивавшихся прямо в сердце Германии. Пятьдесят первоклассных дивизий, готовых вступить в бой. К тому же вторая по величине оружейная промышленность в мире. Советский Союз и даже Франция в итоге были готовы к войне! И всё это рухнуло всего за полгода! Но нашелся англичанин, один англичанин, который приполз из Европы к ногам Гитлера и преподнес ему Чехию на блюдечке!

Татсбери механически улыбнулся и затянулся сигаретой, которую слабый ветер закрутил спиралью.

— Сам не знаю. Быть может, демократия просто не создана для этой индустриальной эпохи. Если ей суждено выжить, на арену, пожалуй, придется выйти американцам.

— Почему? Почему вы всё время твердите об этом? На первый взгляд вы с французами по-прежнему обладаете огромным превосходством над Германией. Разве вы не видите? Живая сила, огневая мощь, сталь, нефть, уголь, промышленный потенциал — во всех отношениях перевес на вашей стороне. Их военно-воздушные силы пока впереди, но над ними висит угроза со стороны Советского Союза. Разумеется, действовать сейчас сложнее, чем год или два назад, но у вас всё еще есть все шансы на победу.

— О, у них сильное руководство, — тяжелая рука опустилась на плечо Генри, и чей-то ироничный голос произнес: — Да здравствует Гитлер!

Перед ними стоял Эрнст Грок в старой, потрепанной морской форме — прямой, как струна, с суровым выражением лица.

— Что ж, господа, нам пора прощаться. Виктор, если в этой суматохе мы больше не увидимся, как с тобой связаться? Через посольство?

— Разумеется. В канцелярии военно-морского атташе.

— О! — воскликнул Татсбери. — Нас ждет увлекательная поездка в Свинемюнде! Рад слышать, что вы не забыли об этом!

— Я постараюсь устроить так, чтобы вы поехали вместе с нами, — холодно ответил Грок.

Он пожал им руки, поклонился, щелкнул каблуками и удалился.

— Пойду попрощаюсь с Памелой, — сказал Татсбери. — Она внизу пакует вещи.

— Я с вами.

Паг зашагал по палубе вместе с корреспондентом, который хромал, опираясь на трость.

— Я бы с удовольствием представил ее одному из своих сыновей.

— Вот как? Вы серьезно? — Татсбери лукаво покосился на него поверх толстых стекол очков. — Предупреждаю, с ней шутки плохи.

— Неужели? Странно, я никогда не встречал девушки более мягкой и очаровательной.

— Это лишь тихая вода в омуте, — предупредил Татсбери.

Супруги Генри едва успели прибыть в Берлин, как были удостоены аудиенции у Гитлера. Сотрудники посольства в один голос твердили им, что это невероятная удача. Подобное расширение круга лиц, принимаемых канцлером, до уровня младших военных атташе случалось крайне редко. Чтобы умерить разговоры о войне, фюрер в последнее время отсутствовал в Берлине, но сейчас вернулся из-за визита премьер-министра Болгарии. У подполковника Генри накопилась гора служебных дел, и он лишь в свободное время успевал изучать протокол нацистских приемов, тогда как Рода целых два дня бегала по магазинам и занималась волосами, жалуясь, что бестолковый парикмахер в отеле Адлон испортил ей прическу и теперь ее ни за что не исправить — хотя, по мнению Пага, прическа выглядела абсолютно так же, как и прежде. Она заявляла, что ни одно из привезенных платьев не годится для официальной дневной аудиенции. И почему ее никто заранее не предупредил?

За три часа до приема Рода всё еще разъезжала на машине посольства из одного берлинского салона мод в другой. Наконец она ворвалась в их номер в отеле в розовом шелковом платье с золотыми пуговицами и блузке из золотой сетки.

— Ну как я выгляжу? — завопила она. — Салли Форрестер сказала, что Гитлер любит розовый цвет!

— Великолепно! — На самом деле муж считал этот наряд ужасным, платье явно было Роде великовато, но времени говорить правду уже не оставалось. — Боже мой, где ты только это откопала?

Снаружи, на продуваемых легким ветерком улицах отеля, всюду висели прямоугольные красные флаги из полупрозрачной грубой ткани с черной свастикой в белом круге послледи. Рядом с каждым флагом со свастикой развевались пестрые болгарские флаги. На перекрестках у рейхсканцелярии флагов стало еще больше: они образовывали сплошной бурный красный поток, среди которого выделялись десятки нацистских государственных гербов, подражавших штандартам древнеримских легионов. Наверху длинных древков сидел стилизованный золотой орел, распластавшийся на венке со свастикой, а ниже красовались буквы NSDAP, стилизованные под римские SPQR.

— Что означает NSDAP? — спросила Рода, глядя в окно машины посольства на стройные ряды золоченых флагштоков.

— Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, — ответил Паг.

— Так вот как официально называется нацистская партия? Как забавно. Когда произносишь полное название, звучит прямо-таки по-коммунистически.

Паг усмехнулся:

— Чистая правда. Гитлер начинал с ультралевой программы.

— Да неужели? А я понятия не имела. Мне казалось, он яростный противник подобных вещей. Ох, голова идет кругом от этой европейской политики. Хотя признаюсь, это жутко волнительно. По сравнению с этим Вашингтон кажется таким пресным, правда?

Впервые переступив порог новой рейхсканцелярии Гитлера, Виктор Генри почему-то вспомнил нью-йоркский мюзик-холл Радио-сити. Роскошные ковры, выстроившиеся в длинную очередь люди, высокие потолки, массивные глыбы сверкающего мрамора, избыточные пустые пространства и облаченные в роскошную ливрею швейцары — всё это производило впечатление искусственной, вульгарной и натужной погони за показной роскошью. И тем не менее это был не кинотеатр, а резиденция правительства великой державы.

Офицер в синей форме записал его имя, и медленно продвигавшаяся очередь доставила супругов к самому фюреру в дальнем конце зала. Эсэсовцы, стройные, как хористы, в одинаковой серебряно-черной форме и черных сапогах, были как на подбор: широкие плечи, светлые кудри, ослепительно белые зубы, загар и синие глаза. Одни с приветливыми, но сдержанными улыбками указывали гостям дорогу, другие неподвижно застыли вдоль стен с бесстрастными лицами.

Гитлер оказался не выше Генри. Это был невысокий человек с коротко остриженными, как у заключенного, волосами, который здоровался со всеми, одновременно кланяясь и сгибаясь в поклонах. Его голова была чуть наклонена набок, а прядь волос падала на лоб. Таково было первое мимолетное впечатление Генри, когда он впервые увидел Гитлера, стоявшего рядом с массивным болгарским премьер-министром, увешанным орденами.

Но мгновение спустя это впечатление изменилось. Гитлер умел улыбаться так, что это располагало к нему. Его опущенные вниз уголки рта казались зажатыми и напряженными, а взгляд был строгим и уверенным в себе, но стоило ему улыбнуться, как это высокомерное выражение исчезало. Всё его лицо преображалось, в нем проступало чувство юмора и даже удивительная, почти детская застенчивость. Иногда он подолгу пожимал руку собеседника. Когда что-то особенно веселило его, он издавал громкий смех и при этом совершал странное, резкое движение правым ковром: слегка приподнимал колено и чуть вскидывал его вовнутрь.

Американскую пару, стоявшую перед четой Генри, он встретил с безразличным видом, без тени улыбки на лице; во время рукопожатия его блуждающий взгляд на секунду задерживался где-то в стороне, прежде чем снова вернуться к гостям.

Церемониймейстер в небесно-голубом дипломатическом мундире с золотой вышивкой зычным голосом объявил по-немецки:

— Военно-морской атташе посольства Соединенных Штатов Америки, подполковник Виктор Генри!

Рука фюрера была сухой, грубой и казалась слегка опухшей. Он пристально вгляделся в лицо Генри, крепко сжав его ладонь. Вблизи его глубоко посаженные серо-голубые глаза выглядели уставшими и немного водянистыми. Гитлер производил впечатление человека изнуренного: у него был землистый цвет лица, а на лбу, носу и скулах лежали следы сильного солнечного загара — видимо, кто-то уговорил его проводить по нескольку часов на свежем воздухе вдали от рабочего стола в Берхтесгадене.

Глядя на это всемирно известное лицо, на свисающую прядь волос, острый нос, холодный взгляд фанатика и аккуратные усики, Генри испытал самое странное чувство за всю свою жизнь.

— Willkommen in Deutschland, — произнес Гитлер и тут же выпустил его руку.

Паг был поражен тем, что Гитлер заметил его недавнее прибытие в Германию, и с запинкой ответил:

— Danke, Herr Reichskanzler.

— Миссис Генри! — Рода просияла и пожала руку Гитлеру.

Тот произнес по-немецки:

— Надеюсь, вам нравится в Берлине.

Его голос звучал тихо и почти простодушно. Генри вновь испытал удивление: до этого ему доводилось слышать лишь то, как Гитлер хрипло и исступленно орет в радиоприемниках и на кинохронике.

— Ну, господин канцлер, если честно, я только-только занялась поисками жилья, — от волнения Рода едва перевела дух и не сразу сообразила, что нужно сказать дежурную любезность и двигаться дальше.

— У вас не возникнет с этим проблем, — услышав ее неплохой немецкий, Гитлер тотчас посмотрел на нее мягким взглядом. Очевидно, он счел Роду очень привлекательной. Он не выпускал ее руку, улыбаясь. — Просто в Берлине так много прекрасных жилых районов, что я даже не знаю, какой выбрать. Вот в чем загвоздка.

Гитлеру явно польстил этот ответ, или же он нашел его забавным. Он рассмеялся, чуть качнув коленом вовнутрь, и бросил фразу стоявшему за его спиной адъютанту. Тот поклонился.

Гитлер протянул руку следующему гостю. Супруги Генри продолжили движение, направляясь к болгарскому премьер-министру.

Прием длился недолго. Полковник Форрестер, полный военный атташе, бывший летчик из штада Айдахо, прослуживший в Германии уже два года, представил честу Генри иностранных атташе и нацистских лидеров, включая Геббельса и Риббентропа. Вживую оба они выглядели точно так же, как в кинохронике, разве что чуть мельче ростом. Руки они пожимали на ходу, отделавшись дежурными кивками, из-за чего Генри остро почувствовал себя совершенно незначительной фигурой.

С Гитлером дело обстояло иначе. Паг продолжал наблюдать за ним. Фюрер был облачен в черные брюки, двубортный коричневый пиджак с изображением орла на рукаве и маленький Железный крест на левой стороне груди. По меркам американской моды костюм казался ему великоват, из-за чего немецкий лидер выглядел так, будто нарядился в чужие обноски, купленные в лавке старьевщика.

Гитлер то и дело выказывал признаки беспокойства, усталости и скуки, но в следующее мгновение преображался, становясь обаятельным и привлекательным. Он почти не стоял на месте.

http://bllate.org/book/24353/2836526