Готовый перевод Maggot Love Song: Hao and Chaykov's Rotten Romance / Песнь личинки: Гнилой роман Хао и Чайковского: Глава 15

Запах спор, напоминавший не высохший до конца кусок мяса в сыром погребе, витал в носу Чайко. То был знакомый аромат гниения, смешанный с толикой присущего некогда Хао запаха тела — не человеческого, но и не всецело звериного тепла. Словно полузастывшая близость, которую невозможно ухватить, но которая неизменно подбирается ближе.

Он открыл глаза. За окном по-прежнему горели холодные, не различающие дня и ночи лампы экспериментальной зоны. Хао спал уже трое суток.

Тело, сотканное из личиночной плоти и костей, Чайко запечатал в криогенной капсуле. Хао не умер, но и не проснулся. Его мозговые волны продолжали колебаться на какой-то странной частоте, словно он беседовал с чем-то несуществующим. Чайко называл это диапазоном «червь-сны».

Все эти три дня Чайко не отлучался. Каждые восемь часов он корректировал для Хао пропорции питательной жидкости, регулировал концентрацию спор и заново очищал ядерное сердце, которое по-прежнему нерегулярно сжималось. Ему вовсе не хотелось прикасаться к этой штуке, но тело Хао словно сознательно поддерживало с ним контакт: стоило Чайко приблизиться, как оно надувалось, точно в воспоминании о соприкосновении.

И это было самым страшным.

Хао «помнил».

То был не просто остаточный след сознания, а нечто вроде яростной, угасшей страсти. Его разум еще до конца не рассеялся, словно в подсознании он поджидал подходящего мгновения, чтобы вновь собраться воедино и возобновить поглощение.

Чайко не смел никому об этом рассказать. Он даже отключил всю внешнюю связь, не позволяя медицинскому отделу, станции наблюдения за останками зверолюдов или тыловым службам фармацевтической компании связаться с ним. Он знал: любой, кто увидит такого Хао, предпочтет уничтожить его.

А он не мог.

— Я слишком слаб, — прошептал он, заливая в тело Хао новую трубку стабилизирующего спорового раствора. Жидкость походила на молочно-белую пасту, и когда она медленно капала внутрь, было видно, как личиночные нити под кожей мгновенно набухают и тут же плавно сжимаются, словно совершая вдох.

Вдох. Как эти создания вообще могут «дышать»?

Чайко знал: форма жизни Хаo уже давно вышла за рамки того, что способны постичь млекопитающие. Он представлял собой «паразитарное вместилище», высшую форму насекомого, размножающуюся за счет эмоций хозяина. Его любовь была лишена поэзии — то была аномальная эволюция инстинкта размножения, сгусток переплетенных отношений, состоящих из остатков чувств и слизи.

Чайко понимал всё это.

И все же не отключил ту капсулу.

Он смотрел на лицо Хаo — оно казалось еще более безмятежным, чем три дня назад. Извивающихся червей стало намного меньше, скелет, казалось, немного усох, скулы запали, но веки чуть подрагивали. Эти нераскрытые глаза глядели то ли прямо на него, то ли в ожидании безмолвного зова.

— Ты все еще слышишь меня?

Внезапно бросил он хриплым голосом.

Воздух хранил молчание, споры кружились в тишине. Из капсулы не донеслось ответа, но в глубине его собственного сознания вдруг пробился слабый голос.

— Ты пришел проведать меня, Чайко.

Голос этот принадлежал не реальности, но он отчетливо врезался в его мысли. То ли бред во сне, то ли оставшийся в голове у Чайко отзвук мыслей самого Хао.

Его прошибла дрожь.

Это происходило не впервые. С тех пор как Хао погрузился в сон, Чайко уже несколько раз переживал феномен «слуховых снов». На грани яви и дремы он слышал голос Хао: порой это было бормотание, порой — яростный рев, а иногда казалось, будто тот напевает оборванную детскую песенку, чей припев всегда состоял из одних и тех же слов: «Не оставляй меня...»

Раньше он думал, что это галлюцинации от стресса, но стоило «голосу» объявиться, как ядерное сердце Хао слегка вздрагивало, а нервные нити внутри капсулы начинали колыхаться.

Ему было страшно, но уйти он не мог.

Когда-то он порывался держаться от Хао подальше и даже готовился свернуть эксперимент, однако стоило ему положить ладонь на промежуток между ребрами Хаo, намереваясь обесточить систему, как оттуда повеяло слабым теплом. Ненормальным жаром, а скорее эмоциональной реакцией — словно Хао «молил» его о чем-то.

Умолял не выключать, умолял остаться.

Из-за этого он просидел за лабораторным столом всю ночь, не шелохнувшись. Казалось, будто в клетку заточили не Хао, а его самого.

Четвертые сутки, глубокая ночь. В капсуле произошло внезапное преображение.

В 3:44 ночи все мониторы одновременно зафиксировали аномальные скачки спорового потенциала. Частота сердечных сокращений ядерного сердца Хао мгновенно подскочила с восьми ударов в минуту до семидесяти семи, и всего за десять секунд его тело начало светиться, точно внутри шла какая-то перекомбинация.

Не раздумывая ни секунды, Чайко активировал высший уровень изоляции. Натянув усиленную защитную маску, он вошел в секцию капсул.

Запах внутри стоял гуще, чем прежде. Концентрация спор казалась настолько высокой, что ее почти можно было разглядеть глазами, и каждый вдох напоминал глоток липкой зловонной похлебки.

Тело Хао приобрело полупрозрачный вид, на стеклянной поверхности кожи проступила тонкая сеть прожилок, кровеносные сосуды превратились в извивающиеся личиночные жгуты, а оголенные нервные волокна висели парящим облаком поверх грудной клетки.

И он открыл глаза.

В тот миг Чайко едва не отшатнулся.

Те глаза больше не были прежними человеческими карими зрачками — их сменило серовато-белое споровое свечение, ни зрачка, ни черноты, лишь окутанная туманом плотная «взгляд-пелена».

— …Хао?

Хао не шелохнулся, губы его чуть приоткрылись, но раздался голос, совершенно не похожий на прежний. Хриплый, наложенный друг на друга, словно одновременно говорили два или три человека:

— Я здесь… я вернулся… ты все еще… ждешь меня…

То была не речь, а проекция волн сознания. Чайко понял: форма Хао эволюционировала вновь. Он перестал быть просто зверолюдом-личинкой, превратившись в некое «воплощение мысли», способное воссоздать личность с помощью уцелевших чувств и воспоминаний.

Он и впрямь… возродился.

— Хао… ты помнишь меня?

Он знал, как глупо звучал этот вопрос. Но не мог не спросить.

Хао медленно приподнял голову — движение вышло тягучим, каждый сустав казался окостеневшим, будто только что вылупившимся. Но взгляд его был мягким, почти человеческим.

— Чайко… я всегда… помнил тебя…

А следующую фразу он произнес уже вслух — отчетливо, неторопливо, словно бормотание жреца:

— Ты — мое… ядерное сердце… ты подарил мне… семя для метаморфозы.

Едва смолкли эти слова, как его ядерное сердце резко раздулось, температура внутри всей капсулы стремительно взлетела вверх, концентрация спор зашкалила, и заунывно взвыла тревога.

Поняв, что дело дрянь, Чайко немедленно ударил по механизму подавления, пытаясь усмирить взбунтовавшееся тело Хао.

Однако ядерное сердце само собой отделилось от груди Хао — словно некий орган оплодотворения, оно всплыло, зависло в воздухе и принялось распускать сеть споровых частиц, стремительно разрастающихся в пространстве.

Тело Хао бессильно осело, но его сознание продолжало жить.

— Я приступлю к размножению, Чайко, — улыбнулся он, и в его голосе явственно послышалось абсолютное счастье. — Наконец-то я смогу… оставить свою любовь к тебе…

— Нет! — взревел Чайко. — Ты не посмеешь…

Но было уже поздно.

Ядерное сердце перешло в режим автономного выброса.

Споровое сердце пылало, словно огонь.

Споровое давление внутри капсулы неуклонно росло, воздух сделался густым и тягучим, и каждый вдох походил на заглатывание осязаемого тумана. Зависшее в вышине ядерное сердце, подобное сочному плоду, окружилось распускающимися тонкими белыми нитями — виток за витком они топорщились, словно лепестки цветка, или осыпались слоями, как оболочка яйца насекомого.

Датчики Чайко гасли один за другим, сменяясь мигающими аварийными значками. Ему следовало бежать, но он остался на месте. Он все еще стоял там, глядя на то, как ядерное сердце Хао, точно бьющийся пульс живого органа, мерно сокращается раз за разом, будто выискивая цель в ожидании выбора.

Затем сердце круто изменилось в траектории и медленно поплыло прямо на него.

— …Нет… не надо… Хао!

Он отступил, но отступать было некуда. Вся лаборатория уже утопала в спорах, двери намертво заклинило, вытяжная вентиляция отказала; они с Хао оказались заперты в этой духоте, где переплелись аромат спор и первобытный страх. Словно злой рок насильно втиснул их в кокон.

— Тебе не следовало выбирать меня… Я — ошибка, порожденная тобой… — бормотал Чайко, и его голос раскалывался в густеющем воздухе.

Но Хао улыбнулся, и эта улыбка до боли отдавала болезненной знакомостью.

— Именно потому, что ты — создатель, я и должен сделать тебя… Инкубатором.

Ядерное сердце резко качнулось, и четыре извивающиеся нити-жгута метнулись вперед, словно щупальца, намертво оплетая конечности Чайко. Нити эти не были простой осязаемой материей — то были «эмоциональные волокна», способные резонировать с нервной системой. Стоило им коснуться кожи Чайко, как тот ощутил невиданную прежде волну чужеродного вторжения.

Воспоминания Хао хлынули в его разум через эти волокна.

Он увидел — картину того, как впервые выловил Хао из кучи гниющих трупов: то тело все еще было влажным, полупрозрачным на просвет, а у его ног копошились сотни сородичей-личинок, и сам Хао… Хао тогда впервые распахнул глаза, глядя прямо на него.

— Ты был единственным существом, кто не испытал отвращения, глядя на меня, — эхом отзвался в голове голос Хао.

В следующее мгновение на него обрушилась новая лавина образов: их первое «свидание», когда Чайко был вынужден выпить розовая газировка на основе спор; Хао, отжимающий для него сорочку, сотканную из собственной личиночной слизи; и та ночь, когда Хао лежал у его окна, испуская дрожь по всему телу, и напевал глупую песенку:

— Ты мой единственный малыш~ гниение тоже стоит того, чтобы им дорожить~

Все это выглядело донельзя нелепым, но в то же время… до жути искренним.

Чайко едва держался на ногах. То ли под натиском чужих воспоминаний, то ли от физиологического воздействия ядерного сердца, его конечности задрожали, кожа покраснела, а на лбу выступил пот. Он почувствовал, как из самых глубин его тела поднимается некое странное «тепло», похожее на растворенную в крови эмоцию, которая принималась переписывать его собственное сопротивление.

— Я… не могу…

— Ты давно заражен, Чайко, — произнес Хао. — Твоя логика — это первое, что растворили споры.

Ядерное сердце внезапно ускорилось и единым рывком прильнуло к груди Чайко.

Тело Чайко содроглось, словно его окунули в кипящий котел перезрелых эмоций. Его сердце ощутило мощную тягу — ядерное сердце вовсе не просто поглощало, оно «заменяло». Оно принялось насильственно навязывать собственный ритм биения человеческому сердцу Чайко.

Секунда, вторая… Сердцебиение Чайко слилось с пульсом ядерного сердца.

Его мысли спутались, тело забилось в судорогах, словно утратившее контроль. Рухнув на колени, он перевел хриплое дыхание в бессвязный шепот: — Нет… я не… я… не люблю…

Но Хао уже приблизился.

Получеловеческое-полуличиночное тело медленно, с предельной, пугающей до тошноты нежностью опустилось на спину Чайко. Его руки напоминали не человеческие конечности, а липкие червеподобные лапы, обвитые нитями; они намертво прижались к плечам Чайко, пропуская тонюсенькие нити прямо сквозь поры кожи.

— Ничего страшного, можешь не говорить, что любишь меня, — нашептывал Хао. — Я знаю, что пустота в твоем сердце оставлена специально для меня.

Тело Чайко крупно затряслось. Он хотел воспротивиться, но его разум таял капля за каплей, а источаемые ядерным сердцем споровые порывы пожирали само понятие «невозможности» в его нервной системе.

— Я не хочу становиться Инкубатором! — прорычал он. — Я не хочу… вынашивать эту дрянь…!

Но его живот уже начал наливаться жаром и пухнуть. Он понимал: это не обычная физиологическая реакция. Хао при помощи обратного спорового механизма внедрял самого себя в его нутро — и не просто физически, а **«концептуально»** размножая саму связь между ними.

Инкубатор означал вовсе не рождение обычного личиночного детеныша, а превращение в эмоциональный сосуд, в некое вместилище, где могла бы вылупиться «любовная одержимость» Хао.

— Ты родишь не плоть, а мою тоску по тебе, — тихо проговорил Хао. — Эта тоска обретет форму и вылупится внутри тебя… как наше общее будущее.

Чайко был близок к безумию. Мучительно хрипя, в кровь царапая ногтями пол, он чувствовал, как мир перед глазами расплывается.

Перед ним пронеслась его собственная лаборатория с рядами холодных пробирок и давно пожелтевшим почетным дипломом на стене.

Вся та железобетонная рациональность, которой он так гордился, теперь была растерзана Хао в клочья.

— Я не сошел с ума… я просто… хотел защитить себя… — дрожащим голосом выдавил он.

— Тогда почему ты не убежал?

Эти слова Хао прозвучали словно кинжал, вонзенный прямо в сердце.

И впрямь. Почему?

У него была тысяча возможностей покончить с этой связью, бесчисленное множество поводов доложить начальству и уничтожить Хао. Но он не сделал этого. Он остался. Даже подбирал для Хао идеальный состав споровой жидкости, ежедневно фиксировал его пульс и температуру, заботился о нем…

В тот самый момент, когда он опустил голову, до него наконец дошло.

Он вовсе не был бесчувственным.

Он просто боялся любви — но еще больше боялся осознать, что уже «полюбил слишком сильно».

С мучительным стоном он вцепился в руку Хао — эту извивающуюся полуличиночную руку, оплетенную нитями чувств и невылупившимися споровыми пушинками. Дрожа всем телом, он вымолвил:

— Если я и впрямь… уже заражен… тогда… позволь мне… выносить это хотя бы раз…

В глазах Хао блеснуло безграничное умиление — в нем больше не было слепой одержимости, лишь тихое, абсолютное чувство «обладания».

— Ты станешь лучшим Инкубатором, Чайко. Ты подаришь жизнь любви из моих снов, — шептал он.

Ядерное сердце плавно погрузилось в тело Чайко, и последняя крупица сопротивления растворилась в накатившем тепле.

Споровый ритуал завершился.

Огни погасли.

Воцарившейся темноте Чайко услышал, как в его собственной груди отныне бьется вовсе не простое человеческое сердце, а нечто иное — новый орган, полный шуршащих и извивающихся звуков.

Споры принялись вить гнездо, и инкубационный период любви — пошел на убыль.

http://bllate.org/book/24231/2805466