Готовый перевод Summer Rain Autumn Glow Winter Snow Night Cold / Летний дождь и осенний туман: Взаимное спасение: Глава 9

Старый дом в городе Танчэн погрузился в тишину, лишь из кухни доносилось тихое бульканье — бабушка варила кашу. Е Цзяньгуан уставился на надпись «Папа» на экране телефона и пару секунд помедлил, прежде чем ответить:

— Алло.

В трубке послышался глухой гул механизмов и едва различимые крики людей — шум со стройки. Голос Е Цзяньго на том конце был слегка хриплым, с отпечатком усталости после долгой дороги:

— Чэньгуан?

— Угу.

— Как дела на этих днях? — голос Е Цзяньго прерывался из-за фонового шума. — Температура спала?

Е Цзяньгуан прислонился к изголовью кровати, устремив взгляд на серые крыши старой улицы за окном.

Шел уже второй день его возвращения в город Танчэн. Водяные волдыри на теле начали покрываться корками, но та слабость, что источала сама кость, еще не прошла.

Он коротко ответил:

— Почти прошло.

На другом конце провода на несколько секунд воцарило молчание, грохот машин вроде бы немного стих, будто Е Цзяньго отошел в относительно тихое место.

— У меня тут на стройке срочные дела, в эти дни... не смогу вернуться, — заговорил он с некоторым трудом, каждое слово словно выдавливалось из горла. — Следи за собой, слушайся бабушку, пей лекарства вовремя.

— Понял.

Тон Е Цзяньгуана был ровным, как стоячая вода.

Эту модель разговора он знал слишком хорошо.

После смерти матери отец возвращался домой все реже, и звонки всегда проходили по одному сценарию: фоновый шум, быстрый темп речи, пара вопросов о том, как дела, и поспешное прощание. Е Цзяньгуан давно научился молча проглатывать все эмоции.

Он думал, что и на этот раз будет так же, но Е Цзяньго не стал сразу вешать трубку.

В фоновом шуме кто-то крикнул «Мастер Е», Е Цзяньго отозвался, а затем снова обратился к микрофону:

— Билеты на скоростной поезд купил? Не спеши возвращаться в универ, побудь дома еще несколько дней, подлечись.

Пальцы Е Цзяньгуана, сжимавшие телефон, чуть сильнее сжались.

Это предостережение прозвучало неожиданно и даже несколько неуклюже. Он помедлил и только потом ответил:

— Еще нет.

— Не спеши, — сказал Е Цзяньго. — Здоровье важнее. Денег хватает? Если не хватает, я переведу.

— Хватит.

Снова повисло молчание.

Из кухни донесся звук поднимаемой крышки кастрюли, в комнату поплыл аромат рисовой каши. Е Цзяньгуан услышал, как отец на том конце тихо вздохнул — едва слышно, почти тонувшем в шуме стройки.

— Ну... давай пока так, — произнес Е Цзяньго. — Если что-то нужно, звони.

— Угу.

Вызов завершился. Е Цзяньгуан отвел телефон от уха, экран погас, отразив его бесстрастное лицо. Он посидел немного на постели, затем поднялся, волоча за собой все еще ватные ноги, и дошел до дверей кухни.

Бабушка стояла у плиты, медленно помешивая ложкой белую кашу в кастрюле. Ее волосы были седыми, спина слегка горбилась; услышав движение, она обернулась, и на испещренном морщинами лице появилась мягкая улыбка:

— Проснулся? Каша скоро будет готова.

— Угу.

Е Цзяньгуан прислонился плечом к косяку, глядя на бабушкину спину.

Окно кухни было распахнуто, послеполуденное солнце падало под косым углом, оставляя на цементном полу яркое световое пятно. В воздухе витал аромат рисовой каши и присущий лишь старым домам запах, в котором смешались дерево и пыль. Эта картина казалась до боли знакомой — настолько, что в груди возникала пугающая пустота.

Он вспомнил те времена, когда была жива мама.

В такой же полуденный час, если он заболевал и у него поднималась температура, мама садилась рядом с кроватью, касалась его лба своими прохладными пальцами и тихо напевала какую-то безымянную песню. Тогда в доме всегда жило тепло и чувство полной безопасности. Мама варила очень мягкую, разваренную кашу, остужала ее ложечку за ложечкой и кормила его, а когда он засыпал, мягко похлопывала по спине.

Но теперь от тех образов остались лишь расплывчатые контуры, словно выцветшие старые фотографии.

После ухода мамы этот дом опустел. Отец круглый год пропадал на чужбине, бабушка состарилась и говорила мало. Е Цзяньгуан научился сам измерять температуру, сам принимать лекарства, сам запирать всю боль глубоко внутри. Он привык к одиночеству, привык к молчанию, привык прятать любые чувства под тяжелой броней грудной клетки, позволяя им постепенно остывать, застывать и превращаться в прочную скорлупу.

Однако тот телефонный звонок сейчас пал на эту застоявшуюся воду маленьким камешком.

Е Цзяньгуан вернулся в свою комнату.

Лучи заходящего солнца проникали сквозь окно, отбрасывая на письменный стол длинные тени. Комната выглядела точно так же, как в его годы средней школы: на полке стояли старые учебники, на стене висели несколько давно выцветших плакатов с футбольными звездами. Все застыло в прошлом — менялся лишь он сам: рос, уходил дальше и становился все молчаливее.

Он сел за письменный стол, и его взгляд упал на собственное запястье.

На руке по-прежнему красовались черные электронные часы, их циферблат тускло мерцал в полумраке. Е Цзяньгуан поднял руку и машинально провел большим пальцем по прохладной поверхности.

Он вспомнил тот день, когда подавал заявку на участие в университетском конкурсе певцов, и как Гао Икай восторженно сверкал глазами: Чэньгуан, неужели тебе не хочется выйти на сцену и дать всем послушать песни, которые ты пишешь?

Ему хотелось. Разумеется, хотелось. Те мелодии, рождавшиеся глубокой ночью, те скрытые на самом дне души невыразимые эмоции — он когда-то думал, что с помощью песен сможет найти способ выразить их. Но появились ветрянка, и все планы рухнули. Отборочный тур проходил сегодня, и ему было суждено его пропустить.

Было ли ему жаль?

Да, но куда сильнее ощущалось некое оцепенелое принятие. Словно смирение с отсутствием отца, с уходом матери, с необходимостью в одиночку справляться со всем на свете. Он давно привык к тому, что планы срываются, ожидания не оправдываются, а любые стремления опускаются до минимума — до такого уровня, когда невозможно испытать разочарование.

Но тот звонок...

Е Цзяньгуан закрыл глаза. В ушах все еще звучал голос отца — уставший, хриплый, но наполненный редкой, несколько неуклюжей заботой. Он расспрашивал о болезни, велел побольше отдыхать и даже не забыл про билеты на поезд. Для кого-то другого эти обрывочные, заурядные проявления внимания, пожалуй, ничего бы не значили, но для Е Цзяньгуана они стали подобны слабому, едва улавливаемому лучу света, пробившемуся в его давным-давно запертый мир.

Это было не прощение и не близость. Между ним и отцом пролегало нечто большее, чем просто географическое расстояние — годы молчания после материнской смерти, одинокие ночи взросления, въевшаяся привычка ни на кого не надеяться и ничего не ждать. Все это было слишком тяжелым, чтобы исчезнуть от одного телефонного разговора.

И все же что-то внутри него действительно едва заметно сдвинулось с места.

Это было легкое, прохладное шевеление мысли: оказывается, он тоже помнит. Оказывается, где-то за пеленой шумных строек и бесконечных разъездов в отцовском сердце остался уголок, в котором жил этот больной сын, отлеживающийся в старом доме в Танчэне. Оказывается, он не был забыт окончательно.

Е Цзяньгуан открыл глаза: за окном старой улицы постепенно зажигались огни. Один, второй — тусклые круги света расползались по сумеркам, освещая брусчатку, облупившиеся стены и точно такие же молчаливые старые дома, как этот.

Бабушка позвала его из кухни ужинать.

Он отозвался, но не спешил подниматься. Палец по-прежнему лежал на циферблате часов, ощущая их мелкое, мерное биение. Секунды бежали вперед, время шло, все двигалось своим чередом. От одного звонка он не превратится в другого человека, не научится вмиг выражать свои чувства, полагаться на кого-то или открывать душу.

Но по крайней мере на этой твердой скорлупе появилась крошечная трещина.

Тонкая, едва заметная, почти неразличимая. Но она существовала.

Е Цзяньгуан положил телефон на письменный стол экраном вниз. Он встал и подошел к окну. Вечерний ветерок доносил извне присущий старой улице влажный запах зелени и травы. Издалека доносились звуки телевизора, детский смех и перезвон велосипедных звонков. Все эти звуки переплетались, создавая самый обычный вечер в Танчэне.

Постояв немного, он развернулся и вышел из комнаты.

На кухне горел свет, бабушка уже разложила кашу по тарелкам и расставила их на столе. Самая простая рисовая каша, блюдечко с соленьями и два вареных яйца. Бабушка сидела у края стола, ожидая его, и при его появлении улыбнулась:

— Садись, пока не остыло.

Е Цзяньгуан сел напротив и взял ложку. Каша была очень горячей, он подул на нее и отправил в рот. Рисовые зерна разварились до мягкости, и теплое ощущение скользнуло от горла прямо в желудок, прогоняя остатки холода из тела.

— Твой папа звонил? — спросила бабушка.

— Угу.

— Что говорил?

— Спрашивал, как здоровье, велел побольше отдыхать.

Бабушка кивнула и больше ничего не спрашивала. Она медленно очищала яйцо от скорлупы, двигаясь немного замедленно. Глядя на ее поседевшие волосы, Е Цзяньгуан почувствовал, как одиночество от сорванного выступления и болезни наедине с собой перемешалось в странный комок с этим простым ужином, недавним звонком и тихим присутствием пожилого человека рядом.

Он опустил голову и продолжил есть кашу.

После ужина Е Цзяньгуан помог бабушке убрать со стола и вымыл посуду. Бабушка прогнала его отдыхать, а сама устроилась в старом кресле в гостиной перед телевизором. Там шело какое-то шумное развлекательное шоу, но бабушка уже начала клевать носом.

Е Цзяньгуан вернулся в свою комнату, не включая свет.

Он прислонился к изголовью кровати, глядя на сгущавшуюся за окном ночную темноту. Огоньки на старой улице гасли один за другим, оставив лишь пару фонарей, которые удерживали в чернильной тьме островки тусклого желтого света. Вокруг царила абсолютная тишина, и лишь изредка ее нарушал далекий собачий лай.

Он взял телефон: экран высветил девять часов двадцать минут вечера.

Ни пропущенных вызовов, ни новых сообщений. В общежитии группы кипела бурная жизнь: Гао Икай жаловался на сложность профильных предметов, Ло Гуанпин делился свеженайденной глупой шуткой, а Хэ Чао напоминал всем о домашнем задании, которое нужно сдать завтра. Е Цзяньгуан скользнул взглядом по бегущим строчкам, пальцы на секунду замерли над экраном, но в итоге он так ничего и не написал.

Он вышел из Вичата и открыл почту.

Письмо с подтверждением регистрации на университетский конкурс певцов по-прежнему лежало во входящих, дата отправки — полмесяца назад. Он открыл его и еще раз перечитал знакомые слова: регистрация успешна, время отборочного тура, место, примечания. Все было расписано предельно четко, оставалось лишь встать на ту сцену.

Но теперь он сидел в старом доме в Танчэне, на его теле еще алели следы от корочек ветрянки, и он пропустил все на свете.

Е Цзяньгуан закрыл почту и отбросил телефон в сторону. Он лег, уставившись на нечеткие тени на потолке. Тело устало, но голова была пугающе ясной. Эти подавленные эмоции, те мысли, к которым он обычно не смел прикасаться, в эту безмолвную ночь хлынули потоком, подобно приливу.

Он скучал по маме.

Скучал по ее мягким рукам, по еепесням, по тому дому, который уже никогда не вернется.

Он думал и об отце — о том, как, возвращаясь домой изредка, тот неизменно пах дорожной пылью и строительной глиной. Как сидел в гостиной, курил и молча смотрел телевизор. Как давал ему карманные деньги с тем самым выражением невысказанности на лице. Слов между ними всегда было слишком мало — ровно настолько, чтобы хватило на скупые приветствия и указания. Но сегодняшний звонок впервые заставил Е Цзяньгуана почувствовать, что за этой молчаливой стеной, возможно, скрывалось что-то еще, чего он прежде не замечал.

Это была не любовь — по крайней мере, не та страстная и открытая любовь, а нечто более тяжелое, неуклюжее, лишенное понимания того, как правильно себя выразить: чувство долга и тревожная привязанность.

Е Цзяньгуан перевернулся на другой бок, лицом к стене.

Наклеенный на стену плакат со звездой спорта уже выцвел, и силуэт Коби в полумраке казался размытым. Он помнил, что этот плакат появился здесь в восьмом классе — тогда еще была жива мама, а отец изредка заглядывал домой посмотреть, как он играет в баскетбол. Все еще успевалось, все было возможно.

Но теперь...

Он заставил себя закрыть глаза, силой прогоняя сон.

Прошло неизвестно сколько времени, и в полусне ему снова послышался голос из трубки. Шумный фон, уставший голос отца, фраза: не спеши возвращаться в универ, побудь дома еще несколько дней.

Он сжался в комок в темноте, машинально нащупав пальцами часы на запястье.

Циферблат холодил кожу, цифры испускали в темноте слабое зеленоватое свечение, и секунда за секундой упрямо отсчитывали время.

Старая улица за окном окончательно погрузилась в сон.

Ветер стих, собаки перестали лаять, даже свет уличных фонарей будто немного потускнел. Только старый дом бодрствовал, храня в себе все те невысказанные тоскливые порывы, те чуть заметные сдвиги и те перемены, что исподволь вершились глубокой ночью.

Е Цзяньгуан уткнулся лицом в подушку, его дыхание постепенно выровнялось.

Он заснул.

Во сне не было сцены, не было песен — только длинный, тусклый коридор. Он шел по нему в одиночестве, по обе стороны тянулись неясные двери: одни распахнуты, другие заперты. Дойдя до одной из дверей, он остановился и толкнул ее. Дверь оказалась тяжелой, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы приоткрыть ее лишь на щелку.

Из щели струился свет — слабый, но очень теплый.

Он стоял там, глядя на этот свет, не входя внутрь, но и не уходя прочь.

http://bllate.org/book/23896/2721215