Готовый перевод From Living Buddha Ji Gong / Киномиры: Тысячелетний демон исправляет судьбы: Глава 16

Смерть? Да с чего бы ей быть такой лёгкой?

Голова Цзигуна слегка качнулась.

— Монах я с Владыкой Преисподней на короткой ноге, да только он как раз ушёл вино попирать, некогда ему мою душу забирать. А скажи-ка мне, великий наставник, до чего же ты лют! Из-за какой-то трухлявой деревяшки стоило ли хвататься за клинки и давать махать мечами, да еще и «жизнь» у меня отнимать?

Немного придя в себя от пережитого ужаса, Цинь Хуэй почувствовал, как внутри снова закипает ярость:

— Хватит тут притворяться божеством и морочить людям голову! Не мешайся ты мне то и дело на пути, разве дошёл бы великий наставник до жизни такой?! Говори, когда наконец исчезнет та нечисть, что засела в теле моего сына Хуаня?!

— Нечисть? — голова Цзигуна изобразила глубокую задумчивость, а затем на ней промелькнуло выражение внезапного озарения.

— О! Так ты про того озорного малыша, что забрался в утробу твоему сыну?

Тьфу! Да это же всего-навсего заблудшая крошечная младенческая душа, заигралась да не туда свернула! Монах мог бы прочитать пару простеньких сутр и запросто отправить её с миром, да только кто тебя просил…

Он ещё не договорил, как брови на парящей голове вдруг резко сошлись на переносице, игривая улыбка вмиг исчезла с лица, сменившись крайним изумлением и… абсолютным неверием.

Через толщу стены он издалека уставился в сторону внутреннего двора, где находился Цинь Хуань.

— Погодите-ка! Нет!

В голосе Цзигуна звучала невиданная доселе тяжесть.

— Монах тут прикинул по пальцам… Эта… эта ци…

Выглядело так, будто он столкнулся с чем-то, что полностью переворачивало все его представления о мире. Голова чуть повернулась в воздухе, словно силясь что-то расслышать или прочувствовать.

— Да не может быть! На этот раз… на этот раз как же…

В голосе Цзигуна слышалось полнейшее замешательство.

— Никакой иньской ци, ни единого следа обиды, никакого вселения, никаких следов сокрытия с помощью чар… То, что у него в животе… оно живое.

Это самый настоящий плоть и кровь! Это… ребенок, который растет здоровым, чья ци ровна и стабильна, и который совершенно точно благополучно появится на свет!

Голова Цзигуна резко повернулась обратно, впившись взглядом в Цинь Хуэя. На этом вечно несерьёзном лице впервые проступили растерянность и смятение, близкие к краху.

— Великий наставник Цинь! Твой сын вовсе не одержим злыми духами!

Этот его плод… настоящая правда! Самая что ни на есть истинная!

Куда правдивее честности самого монаха! Да как… как такое вообще возможно? Мужчина забеременел, да еще и так… здорово и нормально! Куда делся Небесный Путь? Куда делись законы сансары?! Это же… это же совершенно не по правилам!

В этот самый момент Живой Будда Цзигун, который играл с человеческим миром и давно постиг суету бренной жизни, чувствовал, как тысячелетия его духовных практик и познаний со страшным треском разбиваются вдребезги о тот самый крепкий и здоровый плод в животе Цинь Хуаня.

Он был совершенно раздавлен!

А Цинь Хуэй, слушая этот сбивчивый, но звучавший с железной уверенностью диагноз Цзигуна, стоял ни жив ни мёртв, точно пораженный девятинебесной молнией. Он так и застыл на месте, разинув рот и не способный вымолвить ни единого слова.

Не странная болезнь?

Не происки нечисти?

Он действительно беременлен.

И сможет благополучно родить.

— Поистине… поистине беременен… — безумно бормотал он, а его лицо из багрового от ярости и испуга становилось пепельно-бледным, мертвенным.

До этого лекари и повитухи давали ему вполне однозначные заключения, но на самом дне души у него всё же теплилась крошечная искра надежды: он упорно верил, что это какая-то неведомая ему, глубоко скрытая порча заставляет пульс биться столь причудливым образом.

Но теперь, когда даже такой сведущий в чудесах человек, как Цзигун, способный играючи обмануть саму смерть, говорил об этом с абсолютной уверенностью…

Последняя искра надежды оказалась окончательно растоптана.

И всё же, следом за этой потрясающей воображение новостью о беременности, всплыла другая — куда более насущная и застрявшая поперёк горла проблема, заставившая его силой вернуть себе хотя бы крупицу здравого смысла.

Он сделал глубокий вдохи, подавляя бушующую в груди кровь. Его голос дрожал от напряжения, и в нём проскальзывало непривычное, с трудом дающееся смущение:

— Святой… святой монах… — он даже перешел на почтительное обращение.

Сейчас было уже неважно, человек перед ним или дух.

— Скажи… скажи, нет ли на моем сыне какой-нибудь… иной скверны вроде сглаза на персиковый цвет или порочной связи?

С чего бы… с чего же за ним столько мужчин увязалось… словно мухи на мёд, теряя всякий стыд и разум?

В конце концов у него не хватило духу произнести вслух: «Идут один за другим толпой, желая разделить с моим сыном ложе и предаться греху срезанных рукавов», но смысл и без того был яснее некуда.

Именно в этом заключалась непосредственная причина того, почему в поместье Цинь не было покоя.

По сравнению с тем зловещим отпрыском, что пока ещё прятался в утробе и которого удавалось скрывать, обезумевшие толпы мужиков представляли собой бедствие, требующее немедленного вмешательства.

Судя по всему, парящая в воздухе голова Цзигуна тоже на мгновение освободилась от шока, вызванного новостью о мужской беременности.

Он снова сосредоточился, и его прозревший духовный взор сквозь стену вновь разглядел Цинь Хуаня, находившегося во внутреннем дворе.

Монах нахмурился, а его потрепанный веер задвигался так быстро, что казалось, будто от него пошел дымок.

— Странно, поистине странно!

В голосе Цзигуна слышалось искреннее недоумение.

Монах видит всё как на ладони: на твоем сыном нет никакой скверны, источаемой порчей персикового цвета, и следов приворотных зелий или увязывающих душу заклятий на нем тоже не наблюдается.

Три души и семь духов целы, а духовный очаг… ну, хоть он и перенес испуг, грязью он не покрыт. Что же до привлечения мужчин…

Цзигун причмокнул, покачал головой, и на его лице вновь появилось то разгильдяйское, но полное житейской мудрости выражение насмешки.

— Эх, наставник, дела мужчин и женщин… Ой, то есть мужчин и мужчин… кхе-кхе, дела сердечные — штука темная, в них труднее всего разобраться.

Быть может, твой благородный сын… наделен такой природной красотой, от которой невозможно отказаться?

Или в самой его судьбе заложены порочные любовные долги, вызывающие жалость?

Монах — человек духовный, в этих страстях не смыслю.

Могу лишь сказать одно: у каждого своя предопределенность в отношениях, против воли не пойдешь и… от судьбы не скроешься.

Он действительно не улавливал никаких следов применения магии.

Таблетка рождения детей и Аура всеобщего любимчика были творениями «Системы» из высшего измерения, и законы их работы полностью выходили за рамки понимания небесного пути и практики культивации этого мира.

С точки зрения духовного зрения Цзигуна, Цинь Хуань был всего лишь смертным с несколько необычным телосложением и баснословной удачей на амурные дела.

Не злой дух?

Значит… сам Хуань от природы таков? Ему на роду написано?

Это было еще невыносимее, чем оказаться жертвой нечисти!

Если бы дело было в злых чарах, всегда оставался бы способ их развеять: отыскать первопричину, изгнать или уничтожить, и тогда забрезжил бы просвет.

Но вот эта «предопределенность» и «судьба от рождения» были столь призрачны, что к ним и подступиться-то было некуда. Неужели Цинь Хуэю придется смотреть, как всякая шваль до конца дней преследует его сына, и даже… даже рожать неизвестно от кого ублюдков?!

При одной мысли о тех еще более нелепых и постыдных картинах, с которыми ему предстояло столкнуться в будущем, у Цинь Хуэя перед глазами потемнело. Горло залило едкой кровью, его зашатало, и он чуть не рухнул на землю.

Он исчерпал все средства, пошел на убийство ради куска дерева — и в итоге не разрешил ни единой проблемы.

Глядя на убитого горем, сокрушенного рухнувшими устоями Цинь Хуэя, Цзигун покачал головой, и его голова стала постепенно растворяться в воздухе, оставив в тишине кабинета лишь затухающие слова:

— Наставник, испытание это или предопределенная связь — всё решается Небесами. Береги себя… А монах должен пойти и спросить Владыку Преисподней, в какую же книгу записывать деторождение у мужчин… Всё перевернулось, всё с ног на голову встало…Глава 36. Живой Будда Цзигун вынашивает наследника 16

Монастырь Линъинь, задние покои настоятеля.

Легкий травяной запах, смешанный с ароматом благовоний, защекотал в носу. Веки Сун Цичэня слегка затрепетали, и он с трудом разлепил глаза.

Сознание, словно застрявший на глубоком дне илистый осадок, с великим трудом всплыло на поверхность.

Он не умер?

Эта мысль немного прояснила его затуманенный мозг. Воспоминания обрывались на острой боли от вонзившейся в тело ледяной стрелы и стремительно поглощавшей сознание темноте… Он был уверен, что ему конец.

Он с трудом повернул затекшую шею, оглядывая обстановку.

Убогая келья, деревянная кровать, старый стол, на котором стоял глиняный горшочек с лекарством.

Из-за окна доносились приглушенное чтение сутр и мерный звон колокола.

Он жив, и… судя по всему, в монастыре?

Едва он успел задаться вопросом, как скрипучая деревянная дверь кельи отворилась.

В комнату, покачиваясь, вошел человек, обмахивающийся рваным веербом и шлепающий стоптанными башмаками — кто же еще, если не Цзигун?

— Ого? Очнулся? — Цзигун подступил к кровати и с ухмылкой уставился на него. — Жизнюшка у тебя крепкая, братец, Владыка Преисподней еще вино допить не успел, как выпроводил тебя обратно.

Сун Цичэнь попытался приподняться на локте, но тут же потревожил рану, скривившись от боли.

Тяжело дыша, он уставился на Цзигуна.

— Это… это святой монах спас меня? — хрипло и сухо выдавил он.

Цзигун поковырял в ухе и небрежно отмахнулся:

— Проходил мимо, проходил, дело-то житейское.

Сун Цичэнь глубоко вздохнул, превозмогая боль и слабость, а его взгляд сделался острым и безжалостным:

— Святой монах, кто это был? Кто хотел меня убить, уж не… уж не тот ли старый негодяй Цинь Хуэй?!

Он был почти уверен в этом.

Кроме Цинь Хуэя, кому еще вздумалось бы расправиться с ним подобным образом?

Он обесчестил Цинь Хуаня, и Цинь Хуэй наверняка возненавидел его лютой ненавистью!

Глядя на его бледное от волнения лицо, Цзигун покачал головой. Напускная развязность на его лице слегка померкла, уступив место равнодушию человека, познавшего бренность бытия… или, скорее, какому-то недосказанному уклонению от ответа.

— Молодой господин Сун, — неторопливо произнес Цзигун, помахивая облезлым веером. — Вещи в этом человеческом мире порой бывают столь туманными и запутанными. Кто нанес тебе рану, а кто спас — всё есть проявление кармических связей.

Он замолчал, устремив взгляд куда-то за оконную решетку — казалось, он смотрит в сторону далекой резиденции великого наставника, а казалось, что и вовсе в никуда.

— У каждого своя предрешенная связь, у каждого свой кармический долг. Иные слова, братец, монах произносить не вправе. Не вправе.

Он отвел взгляд и снова посмотрел на Сун Цичэня. Во взгляде его читалось:

Ты ведь и сам прекрасно знаешь ответ в глубине души, к чему же тебе обязательно добиваться подтверждения из моих уст?

Узнав правду, станет ли легче тебе или тому положению, в котором ты застрял?

Сун Цичэнь оказался загнан в угол этими туманными, но исполненными глубокого смысла словами.

Поведение Цзигуна фактически означало молчаливое согласие с его догадками.

Разве можно было простыми расчетами за кровную месть распутать тот клубок грехов, что связал его и Цинь Хуаня?

Он приоткрыл рот, но в конце концов так ничего и не спросил.

Видя его состояние, Цзигун лишь покачал головой и больше ничего не добавил. Помахивая рваным веером и мурлыкая какую-то фальшивую мелодию, он тяжело зашагал к выходу, оставив Сун Цичэня одного среди больничных запахов.

Кармическая связь?

Кармический долг?

Поистине, дела этого мира не разорвать, не расплести.

Лежа на жесткой койке и глядя на старую, слегка прогнувшуюся потолочную балку, Сун Цичэнь крутил в голове слова Цзигуна о карме и связях. Вместо того чтобы принести успокоение, они подействовали на него так, словно в раскаленный котел с маслом плеснули холодной воды.

Его мозг, еще мгновение назад занятый размышлениями, вновь подчинился воле низших инстинктов. Жажда обладать Цинь Хуанем едва не разрывала его на части.

— Кармическая связь… Кармический долг… — бормотал он, и пустота в его глазах постепенно вытеснялась безумным, фанатичным упорством.

Он резко дернулся, забыв о боли от расходящихся швов, и с трудом соскребся с кровати, вывалившись из кельи едва ли не на четвереньках.

Цзигун еще не успел отойти далеко: он сидел на корточках во дворе и ковырялся палочкой в муравейнике.

— Святой монах! Живой Будда! — Сун Цичэнь рухнул на колени, вцепившись в подол потрепанной рясы Цзигуна. Его перекошенное от боли лицо было залито слезами и потом, а голос звучал пронзительно и отчаянно: — Умоляю! Отведите меня в поместье Цинь! Умоляю вас!

Цзигун от неожиданности опешил и приподнял брови:

— Отвести тебя в поместье Цинь? Зачем это? Чтобы великий наставник добавил тебе пару новых дырок в теле? У монаха не столько целебных пилюль, чтобы каждый раз тебя с того света вытягивать.

— Нет… вовсе нет! — тяжело дыша, с фанатичным блеском в глазах выдохнул Сун Цичэнь. — Идти… идти чтобы поставить точку! Покончить с этой распрей! Вы правы, у каждого своя предопределенность, раз уж эта злая связь завязана между мной и им, отцом и сыном, она должна… она обязана прийти к какому-то концу!

Звучало это благородно, так, будто он действительно собрался искать душевного покоя.

Но в горении его глаз отчетливо проступало другое пламя — куда более жаркое и непристойное, о котором стыдно было даже думать.

Он до безумия тосковал по телу Цинь Хуаня.

Наклонив голову, Цзигун смотрел на него мутным с виду, но насквозь проясняющим всё взглядом, словно видел насквозь плотскую оболочку, вглядываясь в самые грязные желания просителя.

Сун Цичэнь практически распластался на земле и, срываясь на плач, умолял:

— Святой монах! Вы обладаете великими божественными силами, смилуйтесь! Дайте мне взглянуть на него еще разок! Пусть даже… пусть даже просто переброситься словом! Моя жизнь… моя жизнь спасена вами, впредь я буду служить вам верой и правдой, как собака или лошадь…

Смотря на то, как этот человек из-за плотской страсти готов отбросить и собственную жизнь, и достоинство, Цзигун покачал головой, не то вздыхая, не то находя это забавным.

Он хлопнул Сун Цичэня по голове своим потрепанным веером:

— Эх-ма, злая карма, поистине злая карма!

Ладно-ладно, монах ведь ужасно любит всякие зрелища.

Раз уж тебе так хочется покончить со всем этим — ладно, монах сводит тебя разок!

Поглядим же, как именно ты намерен поставить эту «точку»!

С этими словами он подхватил полумертвого Сун Цичэня, словно цыпленка, что-то забормотал себе под нос, и под ногами у него взметнулся стремительный порыв ветра. На глазах изумленного монаха они взмыли ввысь, прямиком направляясь к погруженной в ночную тишину и ощетинившейся стражей резиденции великого наставника.

Сун Цичэня задыхался от напора встречного ветра, но в груди его бушевал слепящий, обжигающий восторг.

Хуань… его сокровище… он увидит его прямо сейчас!

Эти ощущения, этот запах, эта смесь унижения и высшего наслаждения… Он слишком, слишком долго этого ждал!

Раны на теле все еще ныли, но теперь эта боль казалась лишь приправой, разжигающей огонь.

Кабинет великого наставника Цинь.

Внезапно без всякого предупреждения комнату закружил темный вихрь. Пламя свечи яростно затрепетало и на миг притухло, а затем вспыхнуло вновь.

Цинь Хуэй настороженно обернулся, и его зрачки сузились до точек!

Оборванный веер и лохмотья Цзигуна словно из ниоткуда возникли посреди комнаты.

Но еще сильнее его кровь застыла от ужаса при виде того, кто следовал за монахом — бледного как полотно человека.

Разве это был не Сун Цичэнь, давно отошедший в мир иной?

— Ты… — Цинь Хуэй ткнул пальцем в Сун Цичэня, отступая назад с такой силой, словно увидел среди бела дня призрака, и не в силах связать и двух слов. — Как ты можешь быть жив?!

Цзигун хихикнул и указал облезлым веером на едва заметную тень Сун Цичэня, отбрасываемую на пол свечой:

— Великий наставник Цинь, приглядитесь-ка: есть тень, живой, тепленький!

Монах просто применил парочку фокусов и вытащил его с того света.

Он замолчал, и в его усмешке промелькнула плутовская нотка, обращенная к Цинь Хуэю.

— Похоже, это еще один грех убийства, сотворенный твоими руками, наставник? Тц-тц, покушение на жизнь монаха провалилось, покушение на жизнь молодого господина Суна — тоже.

Монах нынче выступит миротворцем и доставит его прямо к тебе.

Лицо Цинь Хуэя посинело:

— Зачем ты притащил его сюда? Раны моего сына получены исключительно по его милости.

— Вовсе нет, вовсе нет, — раскачивая веер, неторопливо протянул Цзигун. — Привел я его затем, чтобы вы сошлись лицом к лицу, нос к носу и поставили точку в этой распре.

Его взгляд скользнул по Сун Цичэню, и тон стал самую малость насмешливым:

— Великий наставник, ведь этот молодой господин раньше принудил вашего сына, да так, что тот… кхм, лишился плода. Это, конечно, его страшный грех, перед вашей семьей он виноват.

Затем он резко сменил тему, указав на рану на животе Сун Цичэня:

— Но ваша-то семья разве не посылала людей убить его?

Не будь монаха, он бы уже остыл в сырой земле.

Так что туда-сюда, жизнь за жизнь — можно ли считать его «кровавый долг» перед вашим родом уплаченным?

Цинь Хуэй холодно фыркнул, явно не разделяя подобного подхода к «компенсации».

Однако Цзигун проигнорировал его и выложил козырь куда более весомый и невыносимый для Цинь Хуэя:

— К тому же, великий наставник Цинь, не смей забывать — или, быть может, ты еще не в курсе… Твой сын Цинь Хуань в эту самую минуту носит под сердцем ребенка, чье дыхание ровно и которому суждено появиться на свет…

Взгляд Цзигуна со скрытым смыслом устремился на Цинь Хуэя, выговаривая каждое слово:

— …И этот ребенок — самая что ни на есть плоть и кровь того самого Сун Цичэня.

— Что?! — Цинь Хуэя словно молнией ударило.

Ошеломлен был и Сун Цичэнь. Изначально он лишь безумно желал вновь увидеть Цинь Хуаня, чтобы утолить точившую его изнутри жажду.

Он никак не ожидал, что между ним и Цинь Хуанем обнаружится столь прочная кровная связь.

Сун Хуань действительно может выносить его ребенка.

Ха-ха-ха, как забавно.

На мгновение отвращение, радость и изумление смешались в единое целое.

Глядя на застывших в полном оцепенении мужчин, Цзигун сложил руки на груди и произнес буддийскую молитву:

— Амитабха! Когда же кончится эта цепь взаимной мести? Ваша злая связь давно запуталась в тугой узел.

Он оскорбил твоего сына, ты покушался на его жизнь, а ныне его семя взрастает во чреве твоего же ребенка… Разве возможно подвести черту под такими счетами?

Быть может, отпустите всё? Накопите хоть немного благих заслуг для еще не родившегося дитя…Глава 37. Живой Будда Цзигун вынашивает наследника 17

Великий наставник разъярился на Цзигуна до дрожи во всем теле.

Ему казалось, что безумный монах не только не подох, но и окончательно повредился рассудком.

Он уже собрался разразиться суровой отповедью, как бамбуковая штора, ведущая во внутренние покои, резко откинулась с громким стуком.

Все изумленно обернулись. Цинь Хуань стоял на пороге в одном тонком ночном халате. Его лицо было бледным как бумага, а губы пылали неестественным от волнения румянцем.

Ухватившись за косяк двери, он слегка подрагивал, а в его глазах пылали унижение, гнев и пламя близкого к помешательству отчаяния.

Очевидно, весь этот разговор он слышал от начала и до конца.

— Помешались… Вы все помешались!

Голос Цинь Хуаня сорвался на пронзительный визг, и он ткнул пальцем в сторону Цзигуна.

— Это у меня странная болезнь, это меня насиловали и топтали, как какую-то игрушку, это я ношу в себе… черт знает что!

Его грудь тяжело вздымалась, а слегка выдающийся под ночным халатом живот казался невыносимо, ослепительно-чужеродным.

— Что вы тут несете?! — он резко перевел взгляд на Сун Цичэня, и глаза его сверкнули, словно смазанные ядом клинки. — Он! Сун Цичэнь! Разве отец не знает, что он со мной сделал? Мы должны были изрубить его на десять тысяч кусков! То, что он унес ноги с того света — заслуга его предков, его собачья удача!

Его взор снова метнулся к Цзигуну, преисполненный презрения и ненависти.

— Когда же кончится это возмездие, собачью вашу мать!

— Да чтоб вас самих так разорвало!

Улыбка окончательно исчезла с лица Цзигуна.

Впервые он не произнес ни единой шутки или поучительной притчи.

Он просто стоял неподвижно, позабыв даже помахивать своим дырявым веером.

Однако эта боль не вызвала сострадания.

Напротив, она лишь сильнее раззадорила Сун Цичэня.

Рана на животе продолжала ныть, напоминая, что он только что вернулся с порога загробного мира.

Волоча слабое тело, он шаг за шагом приблизился к Цинь Хуаню, и его тень накрыла дрожащую фигуру.

Почувствовав приближение, Цинь Хуань в ужасе вскинул голову. На его лице, хранящем следы слез, читались брезгливость и защитная злоба.

Сун Цичэнь же растянул губы в улыбке, полной болезненной и жестокой истомы. Он протянул руку — не для того, чтобы утешить, а с леденящей душу, распутной нежностью коснувшись щеки Цинь Хуаня.

Его кончики пальцев были холодны, как лед.

http://bllate.org/book/23635/2596128