Готовый перевод Plum Blossom's Love for Snow / Сливовый цвет в объятиях снега: Глава 18

Ли Тяньцзэ благополучно завершил задание и вернулся в полицейский участок. Он только успел дописать рапорт и перевести дух, как свалилось новое дело — крупное и жестокое преступление, совершенное бандами грабителей на дорогах, промышлявших убийствами. Он принялся листать материалы дела. В последнее время разбой на дорогах во всей провинции процветал, и Чжуннань не был исключением. Он запросил дела о дорожных бандах из уездов и районов в своём подчинении, тщательно изучил их и после более чем десяти дней глубоких размышлений и выездов на места составил план облавы. Это была жесткая операция по подавлению дорожных бандитов во всём регионе вокруг Чжуннаня. Хотя его план был хорош, он не принес ожидаемых результатов: удалось поймать лишь мелкую сошку. Чувствуя подвох, Ли Тяньцзэ неизбежно задумался о положении дел внутри самого полицейского управления. Следующим его шагом стало тайное расследование среди сотрудников полиции, которое он проводил при полной поддержке и содействии начальника Управления общественной безопасности провинции и начальника городского Управления общественной безопасности. В ходе этой проверки было выявлено более двадцати сотрудников, нарушивших дисциплину, а два начальника уездных управлений оказались коррупционерами и нарушителями закона. Начальник провинциального управления Сун Шицин испытывал жгучий стыд от того, что под его началом оказалось столько нечистых на руку полицейских и кадровых работников.

Он был вынужден подать на имя руководства провинции рапорт о служебном несоответствии. Ли Тяньцзэ снова приступил к реализации своего плана борьбы с дорожными бандами и единым махом разгромил три преступные группировки. Жители Чжуннаня ликовали, и на дорогах воцарился порядок. Однако передохнуть ему было некогда: с отцом Цзю Луна, Мо Баньхуа, он еще не разобрался, да и времени на это пока не было.

Прошло немало времени, и он решил, что должен навестить мать Цзю Луна. В тот день после работы он купил фруктов и отправился к ним домой, но там никого не оказалось. Сосед подсказал ему, что Цзю Лун уехал в воинскую часть на свадьбу и пробудет там довольно долго. Ли Тяньцзэ усмехнулся. Он был настолько загружен, что потерял счет времени. Поразмыслив, он понял, что пролетела уже половина года: Цзю Лун и Буфань женаты целый месяц, а у него даже не было времени их поздравить. Повернув назад, он решил сначала позвонить Эр-эр — без дел он особенно сильно тосковал по ней, но её мобильный не отвечал. Выругавшись про себя на девчонку, которая вечно пропадает невесть где, он тут же набрал номер Буфаня. Увидев его звонок, Буфань с улыбкой отчитал шурина: с каких это пор тот вспоминает о нем, неужто соизволил поздравить? Буфань заявил, что польщен до глубины души, и с сарказмом поинтересовался, неужели тот звонит исключительно ради поздравлений. Ли Тяньцзэ рассмеялся, подтвердил, что это так, и между делом спросил, не у Лу Фэна ли Эр-эр, поскольку она не берет трубку.

Буфань ответил:

— Выпила свадебного вина, погостила у нас какое-то время, а потом, после того как бросила меня на сутки мокнуть в Ледяной омут, укатила на Гэгэнталинскую степь.

— С чего это ты вдруг угодил в Ледяной омут?

— Да из-за этого тупого осла! Она отчитала меня за бесчеловечность и за то, что я заставляю его мучиться на тренировках.

Ли Тяньцзэ усмехнулся, подшутил над шурином и перешел к делу:

— Она ведь не вляпалась ни в какие неприятности по дороге? Свяжись-ка побыстрее с тамошними людьми, спроси, не видели ли её.

— На месте она, Лу Фэн связывается с ней каждый день.

— С ней всё в порядке?

— А что с ней сделается? Разве что ты побыстрее выдашь её замуж за Лу Фэна, а то у него аж душа не на месте, ходит как неприкаянный.

— У него еще кишка тонка на ней жениться. Пусть сначала дослужится до твоего звания, а там посмотрим.

Повесив трубку, Ли Тяньцзэ поздравил Цзю Луна и попросил прощения за запоздалые поздравления. Тот рассмеялся в ответ, сказав, что и так доволен: главное, что Тяньцзэ о нем помнит.

Положив трубку, он машинально взял с прикроватной тумбочки «Двадцать четыре истории». Пока он читал, позвонила Эр-эр и выпалила, что только что принимала душ и что здесь ей безумно весело. Он же в ответ лишь сердито пожаловался, что она по нему не скучает. Эр-эр возразила, что скучает, просто дедушка запретил ей звонить. Сам дедушка тоже был здесь и заявил, что будет её проводником.

— Вот почему тебе так весело, — уныло произнес он. — А до меня никому и дела нет.

Она хихикнула и спросила, не возникли ли у него проблемы на работе. Он лениво ответил, что всё уже позади, а затем перевел разговор на Лу Фэна: как у них дела? Как только зашла речь о Лу Фэне, Эр-эр едва не расплакалась от обиды:

— Полмесяца назад я была в военном лагере и тайком наблюдала за их спецтренировками. Лохмач был у них инструктором — чтоб ему пусто было, он ведь совсем за людей их не держит! Грязь, слякоть, бросает их туда, где кишат скорпионы, змеи и всякая ядовитая тварь, ни еды, ни воды. Лу Фэн один раз оступился, его укусил ядовитый скорпион, так этот гад еще и наказал его! Он издевается над Лу Фэном специально... Я не выдержала, со злости схватила Лохмача и бросила в Ледяной омут на сутки — пусть сам прочувствует каково это, когда над тобой измываются! Но в итоге старый толстяк меня отчитал за баловство, а Лу Фэна наказали вдвойне.

— Вот как? Впрочем, дедушка был прав. Они делают это ради блага Лу Фэна, ведь военному приходится сталкиваться с такими опасностями, которые я даже предвидеть не могу. У него должна выработаться психологическая устойчивость к любым экстремальным ситуациям.

— Знаю я! Старый толстяк мне всё уши прожужжал. Говорил даже, что ты в детстве, еще до восьми лет, начал проходить через такие нечеловеческие тренировки, но выдержал их все. Сказал, что тяготы, которые выпали на долю Лу Фэна — это лишь семьдесят процентов от того, через что прошел ты, до тридцати ему еще далеко.

Ли Тяньцзэ улыбнулся:

— Ты хочешь, чтобы он уволился из армии и бросил службу, верно?

— Конечно! Но он меня не послушает, — с досадой протянула она. — Понять не могу, что хорошего в этой армии? Кто такой этот маршал? Разве плохо было бы ему заняться со мной бизнесом?

— Ты забыла, из-за чего подралась та компания военных на реке той ночью?

— Конечно не забыла...

— Девчонка, ты опять болтаешь с тупым ослом? Вы разве не только что разговаривали? — раздался чей-то властный и гулкий голос.

— Это дедушка! — переполнившись нежностью, воскликнул Тяньцзэ. — Эр-эр, дай дедушке трубку, я так по нему соскучился.

Эр-эр с улыбкой обратилась к старику:

— Тяньцзэ просит вас взять трубку, говорит, что очень по вам соскучился.

— Чего? Этого дурня? И не подумаю! — рассердился старик. — Разве я не говорил, что запрещаю тебе с ним разговаривать? Почему не слушаешься? Пока он не найдет мне внучку, я знать его не хочу!

Ли Тяньцзэ отчетливо всё слышал.

— Сбрось вызов! — скомандовал старик.

Эр-эр ничего не оставалось, как завершить звонок. Ли Тяньцзэ слушал безжалостные длинные гудаки и сидел неподвижно, погруженный в оцепенение. Он думал о том, что дедушка, похоже, и вправду на него сердится, но что он мог поделать? Ему оставалось лишь вернуться к чтению.

А Эр-эр, отключив вызов, принялась нарезать круги по палатке. Она была немного зла на старика, считая его излишне жестоким: Тяньцзэ позвонил издалека, что плохого в том, чтобы просто поболтать? А то, что у него нет жены, так её это только радует.

Старик хмыкнул:

— Раз у тебя есть тупый осел, какое тебе дело до моего внука?

— Да вы сами сбили его с толку, а теперь сваливаете всё на других, бесстыдник!

— Сейчас я всё исправляю. Не могла бы ты проявить немного содействия?

— И вот так вы содействуете? Мне же невыносимо тяжело, старый толстяк! — завопила она.

— Старик вроде меня и то терпит, а тебе чего не терпеться? Марш спать, паршивка!

— А вот и не пойду спать! Буду болеть прямо снаружи палатки, пока не пришлете за мной этого дурня — пусть вас хватит удар! — Взбешенная, она действительно выскочила из палатки навстречу ледяному ветру.

Старик поспешно затащил её обратно и заговорил:

— Девочка, поверь старому: дурень обязательно сдастся, пройдет совсем немного времени, и он испугается моего гнева.

Эр-эр дулась и игнорировала его. Впрочем, уже через несколько дней всё прошло. Она вместе с монгольскими девушками вовсю скакала на лошадях, неспешно путешествовала верхом на огромных верблюдах и болтала с местными жительницами прямо в седле.

Время незаметно подкатило к июлю, и приближался традиционный монгольский праздник Надам. Эр-эр слушала рассказы старого генерала об истории Надама и о том, что это слово означает на монгольском языке. Выслушав его, она с нетерпением ждала начала празднества. Ей доводилось видеть немало народных гуляний, но сборище с таким колоритом она встречала впервые. Монгольские скотоводы съезжались со всех сторон в праздничных нарядах — как же потрясающе это должно выглядеть? Её воображение рисовало самые яркие картины: она вспоминала, как Чингисхан победил Хорезм, думала о Герое Кондере, о Го Цзине, о Лу Фэне и, наконец, о Тяньцзэ. Не в силах сдержаться, она тайком от старика связалась с ним. Ему как раз предстояло расследовать очередное крупное экономическое дело. Глубоко вздохнув, она произнесла:

— Вот у тебя и появился повод отложить любовь на потом, чтоб этого старика хватил кондратий.

Он усмехнулся, больше не говоря ни о чем лишнем, и положил трубку.

Наконец начался праздник Надам. Разношерстные монгольские скотоводы были облачены в праздничные одеяния. В программе праздника значились три мужские состязания — скачки, стрельба из лука и борьба, а также поло, конный спорт, легкая атлетика, кинопоказы, драматические представления, выступления ансамблей Улан-Мугир, ярмарки и многое другое. Какое же это было величественное зрелище... Эр-эр думала: я обязательно должна построить здесь завод как можно скорее, чтобы привлечь народ, чтобы эти места всегда оставались такими же оживленными и процветающими и превратились в Цзяннань на северных рубежах.

После окончания праздника Надам материалы, необходимые Эр-эр, были практически собраны. Она сопровождала старого генерала в Пекин, где они провели день в доме тетушки Ли Тяньцзэ, а затем отправилась в Гонконг с отчетом перед отцом. Она исписала целую стопку бумаг, подробно описывая географическое окружение, гуманитарную обстановку и доказывая экономическую целесообразность разработки продукта. К отчету также прилагались слова старого генерала Ли Чжожаня.

Шэнь Тинбо ознакомился с документами и передал их на обсуждение в совет директоров. Воспользовавшись моментом, Эр-эр вместе с матерью съездила в Тайбэй навестить семью своего двоюродного дедушки. В глубоком и просторном особняке семьи Су четыре поколения жили под одной крышей, окруженные детьми и внуками. Больше всего ей нравилось возиться с ее вторым двоюродным братом Су Ханьчу — при встрече они вечно подшучивали друг над другом, но на этот раз Ханьчу был совсем не расположен к веселью. После ужина она разыскала его и спросила, почему он так мрачен. Вытянув лицо, он вяло ответил:

— Разве ты не видишь, как убивается старшая невестка? Дедушка решил, что в конце года старший брат должен вернуться на материк, принять монашеский сан и занять место третьего дяди. Скажи на милость, разве это императорский престол? Чему тут радоваться, если тебе бреют голову? Ума не приложу, о чем только дедушка думает. Он такой жестокий, так просто и безжалостно рушит супружеские узы старшего брата и невестки. Ты же знаешь, как сильно они любят друг друга? Даже у человека с железным сердцем не хватило бы духу насильственно отнимать чужую любовь, разве нет?

Эр-эр молчаливо потупилась. Ханьчу продолжал:

— Правила придуманы людьми, их ведь можно и изменить, верно?

— Это же многовековое достояние семьи Су! Ты предлагаешь изменить его ради тебя? — неожиданно бросила она.

— Я? Тем более не могу! Я ни за что не стану монахом. А как же моя жена и дети? Заставить их выйти замуж заново — проще прикончить меня разом.

Эр-эр презрительно фыркнула:

— Младший двоюродный дедушка тоже пробыл монахом шестьдесят лет, и ничего страшного не случилось.

— Ты еще не вышла замуж за своего тупого осла, поэтому понятия не имеешь, что такое тоска и тревога на сердце. У тебя вообще нет ни сердца, ни печени! — разозлился он еще сильнее. — Что, по-твоему, делать невестке? Коротать молодость в роли вдовы, да еще с тремя детьми на руках? Мэнхэ ведь всего три года!

— У старшего двоюродного дедушки тоже связаны руки. С того самого дня, когда предки семьи Су основали храм, мужчины каждого поколения были обречены приносить в жертву свою любовь — он делает это ради всей семьи Су. — Эр-эр немного взволновалась. — Без младшего двоюродного дедушки я, наверное, давно была бы мертва. Если вы не хотите ехать, попросите старшего двоюродного дедушку изменить правило, чтобы храм могли наследовать потомки по крови семьи Су! Хотите, я сама стану монахиней? Буду зваться Идянь. Пойдет?

Ханьчу остолбенел, а спустя мгновение растерянно пробормотал:

— Ты ведь не шутишь, Эр-эр? Уж лучше я отправлюсь туда вместо тебя. Разве я могу вынести мысль о том, что ты будешь страдать? Я ведь тоже о тебе переживаю.

— Вот и перестань вести себя как кисейная барышня! — прикрикнула она на него. — С такой кислым выражением лица ты только сильнее растравишь боль старшей невестки. Разве старший двоюродный дедушка не предупреждал их до свадьбы?

— Предупреждал. Но кто же знал, что даже сквозь такое расстояние от этого не уйти?

— Выходит, вы все это время не принимали его слова всерьез и думали, что он просто так говорит?

Ханьчу тяжело вздохнул. Оставив его, Эр-эр побежала искать Су Ханьциня. Супруги сидели молча, глядя друг на друга. Она слегка кашлянула, и оба подняли на нее глаза. Гу Цзяхуэй через силу выдавила улыбку и поприветствовала ее, а Ханьцинь кивнул. Ему было тридцать пять, он обладал статной и привлекательной внешностью, зрелостью мужчины и делами, шедшими в гору. Он работал директором одной из больниц Тайбэя, получил докторскую степень по медицине в США и являлся экспертом в области сердечно-сосудистых заболеваний.

С предельной серьезностью Эр-эр произнесла:

— Я знаю, вам обоим очень горько, но если никто не вернется, шестидесятилетний труд младшего двоюродного дедушки пойдет прахом. Вы даже не представляете, каких трудов ему стоило сохранить это достояние, и не можете вообразить, что творилось на материке во время революции шестидесятых-семидесятых годов. Невозможно представить, каким тяжелым ударом стала та беспрецедентная революция для материка. В те времена удержать ситуацию под контролем было бы невозможно без великой мудрости и бесстрашия. А младший двоюродный дедушка не только удержал её, но и вырастил такого прекрасного ученика, как учитель... Вы никогда не были на Горе Линшань, не знаете её одухотворенности и того, почему её стоит полюбить. Вы не встречались с младшим двоюродным дедушкой и не знаете его широты души и доброты — он словно настоящий Будда, что ежедневно молит о мире и покое для всего рода Су.

Говоря это, она неожиданно расплакалась. Растроганная Гу Цзяхуэй обняла её и с горечь произнесла:

— Я понимаю твоё сердце, Эр-эр. Ты с детства росла там, и я запомнила каждое твоё слово. Просто на монастыре лежит колоссальная ответственность, и я боюсь, что он не справится. У него нет мудрости третьего дедушки, а политика на материке меняется по щелчку пальцев. Твой отец больше двадцати лет топтался там на месте и подвергался давлению.

— В мире всегда больше добрых людей. Вслед за младшим двоюродным дедушкой он научит вас творить добро, и тогда добро вернется сторицей.

— Ты вечно смотришь на мир сквозь розовые очки и считаешь, что всё на свете — пустяки. — Гу Цзяхуэй утешительно улыбнулась и усадила её рядом, после чего поинтересовалась, как продвигаются её дела с Лу Фэном.

Эр-эр ответила, что всё идет отлично, и принялась с пылом и воодушевлением рассказывать о том, что довелось увидеть и услышать в Мобэе. Закончив, она добавила:

— На материке несчетное количество потрясающих мест, разве может с ними сравниться этот клочок земли вроде Тайваня? Я навсегда привязана к тем краям.

— Наверное, к величию твоего тупого осла? Того самого, что отказался от сытой жизни сына мэра ради тягот армейской службы.

— Да, мне нравится его наивность. Жить, думая только о себе — это ужасно скучно.

— Выходит, раз ты так говоришь, мне непременно нужно позволить ему поехать, да?

Она глупо хихикнула:

— Я же знаю, что ты человек широких взглядов. Старший двоюродный брат всё же лучше младшего двоюродного дедушки: он уже познал всё, что должно быть в человеческой жизни, а вот младшему двоюродному дедушке не повезло — ему сбрили волосы в самый расцвет романтики, и он так и не попробовал земных радостей.

— У тебя на уме вечно только старый монах. Не мудрено, что тетушка так обижается и говорит, будто зря рожала дочь.

— Я люблю каждого из вас, но тело у меня всего одно, поэтому я и бегаю туда-сюда, не желая, чтобы кто-то на меня сердился.

Ханьцинь слушал её с улыбкой, храня молчание. Он просто тихо слушал её болтовню, пока жена то и дело улыбалась ей или щипала за пухлые щечки. Полночь давно миновала, но она всё не угомонилась. Су Мэйюй несколько раз просила её лечь спать, но та не обращала внимания, пока в два часа ночи не появился Ханьчу и силой не утащил её прочь.

Выволокив Эр-эр в спальню, Ханьчу бросил:

— Ну ты и ураган! Дала бы мужу с женой побыть вдвоем подольше.

— Зачем им эта пара часов, что они, жажду утолят? — плюхнувшись на диван и завалившись спать, протянула она. — Вот был бы здесь Тяньцзэ...

— Опять о нем. Он тебе даже не любовник, — с презрением бросил Ханьчу, присаживаясь рядом и позволяя ей спать на боку.

— Но он такой умный! Было бы здорово, если бы он мог стать монахом вместо старшего двоюродного брата.

— Тьфу! Он вообще не из семьи Су. Надо же додуматься до такого!

— И правда, я ведь так хочу, чтобы он ушел в монахи! Терпеть не могу, когда он разговаривает с другими женщинами. Хочу, чтобы он составлял компанию младшему двоюродному дедушке. Скажи, почему он не носит фамилию Су? Может, перельешь ему немного своей крови, а старший дядя усыновит его? Тогда старшему двоюродному брату не придется становиться монахом?

Ханьчу расхохотался во весь голос:

— Смотри, как бы он не лопнул от злости, если узнает, какие планы ты за его спиной строишь.

Она надула губки:

— Я же о нем забочусь, он тем самым накопит благочестие для следующей жизни.

— Иди ты! Вечно несешь всякую чепуху, — усмехнулся Ханьчу. — На этот раз, когда я поеду назад со старшим братом, я непременно воочию посмотрю на этого господина Ли Тяньцзэ — что же он за птица такая.

— Первый красавец в Поднебесной, лучший фехтовальщик в Поднебесной, величайший сыщик в Поднебесной и величайший дурень в Поднебесной, — сияя от восторга, выпалила она.

Ханьчу улыбнулся:

— Сначала увижу его сам, а там посмотрим. От твоих соловьиных трелей толку мало.

С этими словами Ханьчу щелкнул её по носу и вышел. Эр-эр полежала немного, подумала о чем-то и схватила трубку, чтобы позвонить в комнату Тяньцзэ — его не было. Набрала мобильный — отключен. Жутко разочарованная, она с досадой отправилась принимать ванну и спать. Однако сон никак не шел: в голове крутился лишь образ Ли Тяньцзэ. Ей представлялось, как он ловит преступников, вступает с ними в схватку, хмурит брови в глубоких раздумьях, когда след обрывается, и бесконечно курит. Мысли о его курении навели её на воспоминание о мрачной атмосфере вокруг тех трех мужчин на берегу реки. Чем больше она думала об этом, тем сильнее рассеивался сон. Вскочив с постели, она побежала в художественную студию Ханьчу, взяла краски и принялась за мольберт. Она рисовала Лу Фэна, Цзю Луна и Тяньцзэ, курящих у реки — этот образ врезался ей в память слишком глубоко: патетичное чтение стихов Лу Фэна, беззаботная элегантность Тяньцзэ навстречу ветру и задумчивая страсть хмурящегося Цзю Луна. В отблесках неоновых огней и тлеющих сигаретных окурков сквозило поистине неизбывное очарование.

Кисть следовала за ходом её мыслей, двигаясь плавно, как вода. Она давно не бралась за краски, но рука вовсе не отвыкла от работы. Спать не хотелось не только ей — Ханьчу тоже ворочался в постели. Он хотел поговорить с женой, но та спала крепким сном. Не желая её будить, он поднялся и решил прогуляться во дворе. Выйдя за дверь, он сразу заметил свет в своей студии. Озадаченный, он направился туда, толкнул дверь и улыбнулся. Эр-эр, услышав звук, даже не подняла головы, продолжая размахивать кистью и наносить быстрые мазки. Ханьчу подошел ближе, остановился у неё за спиной и вгляделся в холст: река, отмели, тростник, двухэтажные павильоны и беседки. Увидев вывеску Врата Феникса, на которой красовалась надпись рукой самого дедушки, он испытал глубокое волнение — почерк Эр-эр копировал оригинал с поразительной точностью. Из глубины души у него вырвалось искреннее: «Хорошо!»

Эр-эр по-прежнему была целиком поглощена живописью — нельзя было прерывать ход мысли, работу требовалось завершить на одном дыхании. Когда она закончила выводить цыцуань на стихи Лу Фэна «Маньцзянхун» и поставила подпись, Ханьчу осыпал её похвалами. Глядя на густо струящиеся клубы дыма на картине, он заметил:

— Здесь нет кисти, но есть энергия ци; здесь нет туши, но есть дух. Передать дух через энергию... Впрочем, Эр-эр, сделай струйки дыма чуть плотнее и добавь легкой небрежности, беспорядка. Сигаретный дым клубится иначе, особенно на ветру у реки — в нем должно ощущаться некое переплетение. А ещё — позы, в которых они держат сигареты. У Цзю Луна рука, подпирающая перила и зажимающая сигарету, выглядит немного зажатой и неестественной. У Тяньцзэ грудь распахнута, он смотрит вдаль навстречу ветру, рука опущена естественно, а пальцы с сигаретой слегка приподняты. У Лу Фэна руки в боки, сигарета приподнята, а на кончике должен чувствоваться жар после глубокой затяжки, отражающий его пламенный внутренний мир...

Эр-эр внесла правки в картину по подсказкам Ханьчу. Взглянув на результат, она убедилась, что эффект действительно изменился, и в шутку рассыпалась в комплиментах брату. Тот с улыбкой помог ей отложить кисти и палитру, и они вместе вышли из студии во внутренний двор.

Во дворе царила тишина, воздух был наполнен приятным ароматом цветов, особенно жасмина. Эр-эр глубоко вдохнула полной грудью, наслаждаясь свежестью, а затем бросила косой взгляд на второго двоюродного брата и улыбнулась. Тот смотрел на нее в ответ, и на его лице тоже появилась улыбка. Помолчав немного, Ханьчу произнес:

— Судя по картине, больше всего ты все-таки ценишь Тяньцзэ, верно?

— Да, — кивнула она.

— Но почему тогда ты любишь не его, а Лу Фэна?

— Не знаю. Наверное, потому, что я познакомилась с ним раньше, и он любит меня... пусть даже любит как-то глуповато.

— Ты ему благодарна?

— Нет. Тяньцзэ велел мне выйти за него замуж, и мне нравится эта его глупость, лишенная всяких предрассудков. Во всяком случае, я люблю то, как он смотрит на меня.

— Звучит приторно.

— Ничуть, — усмехнулась она. — Я толком не могу объяснить.

— Выходит, за кого Ли Тяньцзэ велит тебе выйти, за того ты и идешь?

— Он не станет выдавать меня замуж абы за кого. Разумеется, он всё тщательно взвешивает и, конечно же, предлагает мне лучшее, что есть на свете.

Ханьчу усмехнулся:

— Последние несколько лет ты только так и живешь — во всем слушаешься его, а меня никогда не слушаешь. — Помолчав, он добавил: — Я не понимаю, что за отношения между вами. О ком ты думала сегодня вечером? Ты не спала именно потому, что думала о нем? Верно?

— И это ты смог разглядеть?

— Об этом мне сказала твоя картина. Какой же ты художник, если не умеешь читать собственный холст? — он с улыбкой взглянул на нее. — И о чем же ты думала?

— Я звонила ему, но он не брал трубку, а мобильный был выключен. Думаю, он занят на каком-то важном задании, раз отключает телефон, иначе бы не стал этого делать.

— Переживаешь за него?

— В общем-то нет. Просто думаю о том, что он снова прославит свое имя.

— Ты и вправду считаешь его божеством?

— Почти. Во всяком случае, он потрясающий, нет такого дела, с которым он бы не справился.

— А Лу Фэн?

— Пожалуй, чуть похуже. Зато у него прекрасный слог и доброе сердце. На самом деле мне не хочется, чтобы он служил в армии, я бы предпочла, чтобы он, как и ты, стал успешным и талантливым бизнесменом. У него было бы огромное будущее в сфере рекламы.

— Но он упрямо желает быть патриотом.

— Именно поэтому он глупый. Цзю Лун следует за ним и не бросает его как раз потому, что восхищается этой его чертой.

— Они вызывают у меня восхищение. Я бы очень хотел сделать для них что-нибудь полезное.

— Я как раз и пришла к тебе с мыслью, чтобы ты им помог, — улыбнулась она ему.

— Правда? И чем же я могу помочь?

— Больше всего они хотят, чтобы те края процветали. У них есть ресурсы, но нет капитала...

— Инвестиции? У меня как раз есть такие планы. Я слышал, ты проводила там исследование и уже составила отчет.

— Да, тамошние пастбища — не сказка. Там можно развивать не только пушно-меховую отрасль, но и пантовое оленеводство, разводить оленей в загонах... Согласись, прибыль должна быть колоссальной? Правда, нужно строить дороги, но это не проблема: дедушка Тяньцзэ всё устроит, Корпорация Шэнь выделит средства, армия предоставит рабочую силу, а местные власти — землю.

Ханьчу не удержался от смеха:

— Ну ты и девица, вести дела мастерица — даже армию подключила!

— Конечно! Иначе какая же я Шэнь Шухэ, кому когда-либо проигрывала Шэнь Шухэ? — кокетливо рассмеялась она.

— Сдаюсь перед тобой. Поговорю с дедушкой, он согласится, — он хлопнул ее по плечу и одобрительно улыбнулся.

Они продолжали ночной разговор под сиянием звезд, не чувствуя усталости.

http://bllate.org/book/23520/2540240