Готовый перевод Hello, I'm Sorry! / Привет, прости! Исповедь влюбленного сердца: Глава 12

— Меня зовут Ло Цзяньюй, как мне лучше к вам обращаться: судья Хуан или братец Хуан? — с любопытством глядя на Хуан Наня, спросил парень.

— Хватит звать меня судьей, я уже уволился. Можешь звать меня братцем Хуан или просто по имени, — ответил Хуан Нань.

— Братец Хуан, встретиться с вами сегодня — поистине судьба. На самом деле я узнал вас уже давным-давно, я ведь присутствовал на вашем судебном заседании в качестве слушателя.

Цзян Хао перевел взгляд на проносящуюся за окном степь и тяжело сглотнул, отчего его юношеский кадык заметно дернулся на шее.

— Наверное, вы уже и забыли. Несколько лет назад вы председательствовали на одном уголовном процессе. Подсудимым по тому делу был почти взрослый парень, только что сдавший государственный экзамен в университет, но еще не успевший туда поступить. Его обвиняли в умышленном убийстве, а потерпевший был мертв. Когда шло заседание, я сидел на скамье для публики и видел, как шумно вели себя родственники жертвы. Мой отец был адвокатом подсудимого, и тогда он настаивал на его полной невиновности.

Произнося эти слова, Цзян Хао вдруг стал необычайно серьезным, превратившись в совершенно другого человека по сравнению с только что дурачившимся парнем. Хуан Нань лихорадочно копался в памяти, пытаясь выудить нужную информацию. Раньше он два года отработал в уголовной коллегии, а затем перевелся в гражданскую. По-настоящему председательствовать на процессах он начал лишь на второй год, а в первый читал судебные доклады в качестве помощника. И хотя тех дел ежегодно набегало едва ли не по нескольку сотен, ну, сотня-другая точно набиралась, большинство из них составляли преступления, совершенные молодежью сгоряча. Так что сопоставить воспоминания с именем Цзян Хао, опираясь на дела четырех-пятилетней давности, оказалось непросто. Сохраняя невозмутимый вид, он слушал продолжение рассказа:

— Тогда в зале суда мой отец нервничал даже больше, чем сам подсудимый. Из-за этого дела он подолгу не смыкал глаз. Чтобы доказать невиновность парня, он едва ли не каждую неделю возвращался на место преступления, собирая самые разные улики, которые могли бы подтвердить, что имела место необходимая оборона и никакого состава преступления не было.

Стоило Цзян Хао упомянуть необходимую оборону, как круг поисков в голове Хуан Наня сузился больше чем наполовину. Хотя дел об умышленном причинении вреда или убийстве каждый год хватало, случаев с признаками необходимой обороны насчитывались считанные единицы, и он почти сразу выделил три-четыре подходящих дела.

— Вы не представляете, накануне судебного заседания, перед самым сном, отец собрал меня и маму в гостиной и очень официальным тоном заявил: Я сделал все, что мог, и завтра, что бы ни случилось, нам придется принять окончательный результат. Если из-за этого инцидента Цзян Юй потом не сможет найти работу, то, Цзян Хао, мы с мамой, пожалуй, будем уделять больше внимания твоему старшему брату, и я надеюсь, что ты отнесешься к этому с пониманием и простишь нам такую предвзятость. Как бы все ни закончилось, вы должны верить: Цзян Юй невиновен, он герой, он спас женщину, которую чуть не изнасиловали.

Отец перелопатил горы материалов по всей стране за последние годы в поисках похожих дел, но суды признавали необходимую оборону крайне редко — в большинстве случаев выносили реальные тюремные сроки или давали условные. Поэтому на благоприятный исход он особо не надеялся.

Вспоминая события прошлых лет, Цзян Хао говорил с ноткой не свойственной его возрасту горечи.

Цзян Юй, Цзян Юй… Хуан Нань мысленно повторял это имя. Необходимая оборона, Цзян Юй, Цзян Юй, Цзян Хао… Взглянув на сидевшего в профиль парня, он наконец всё вспомнил. Поскольку адвокатом подсудимого приходился его собственный отец, Хуан Нань запомнил тот процесс куда лучше остальных.

— Так ты родной младший брат Цзян Юя?

— Ага, мы близнецы, — повернувшись к нему, ответил Цзян Хао. — Разве мы не похожи?

Хуан Нань страдал легкой формой лицевой слепоты и давно стер из памяти внешность Ло Цзяньюя. Даже если бы он сейчас целый час пялился на Цзян Хао, на следующий день стоило бы появиться кому-то похожему на него хотя бы наполовину, или вздумай Цзян Хао переодеться и подстричься — и Хуан Нань почти наверняка бы его не узнал. Неловко улыбнувшись, он произнес:

— Извини, у меня плохая память на лица!

— Ха-ха, — легко рассмеялся Цзян Хао. — Мы же близнецы, неудивительно, что вы не запомнили. Но мы-то забыть не можем. В тот день я сидел на галерке для зрителей, сидел далеко, поэтому как следует разглядеть ваше лицо не смог. А сегодня, увидев вас, сразу почувствовал что-то знакомое. Когда та тетушка, ваша мама, сказала, что вы судья и что у вас фамилия Хуан, я мгновенно вспомнил о вас, просто не решался поверить. Как говорил мой отец, вы… нет, вы — спаситель нашей семьи. Если бы не вы, на моем брате до конца дней висело бы клеймо преступника.

— Ты преувеличиваешь, — покачал головой Хуан Нань. — Я просто сделал то, что был должен, в меру своих сил.

На самом деле тогда из-за того, что дело было связано с проявлением героизма, а подсудимый являлся будущим студентом, который в одиночку противостоял троим — причем насильник и нападавшие в мгновение ока превратились в жертв, да к тому же один из них был убит, — процесс сразу же привлек огромное внимание прессы, и руководство суда отнеслось к нему со всей серьезностью. Поскольку Хуан Нань упорно настаивал на оправдательном приговоре, вопрос вынесли на заседание Судебного комитета. Многие консервативно настроенные члены комитета стояли на своем: признать виновным, но освободить от наказания. Они опасались и возможных бесконечных жалоб со стороны потерпевших, и того, что излишне смелое решение вышестоящий суд завернет. Хуан Нань приводил железные аргументы: от человечности до буквы закона, от социального эффекта до юридической силы, от природы человека до законов общества, от справедливости до зла. Заседание комитета длилось ровно пять часов; несколько судей, изначально выступавших против оправдания, торопились домой ужинать, а другие поддержали позицию председательствующего, но после долгих споров и перипетий Судебный комитет все-таки вынес оправдательный приговор.

— Ни капли не преувеличиваю! Вы… нет, вы определенно спаситель нашей семьи! — продолжал Цзян Хао. — Если бы не попутчики в автобусе, я бы прямо перед вами на колени опустился в знак благодарности!

Он огляделся по сторонам с таким видом, будто и впрямь собирался рухнуть на колени. Хуан Нань поспешно остановил его:

— Не нужно, не нужно… По правде говоря, вынося оправдательный приговор, я руководствовался исключительно собственными убеждениями и не преследовал никаких иных целей. Впрочем, социальный эффект от того дела действительно оказался прекрасным, и меня даже поощрили за него в суде.

— Для вас это, может быть, было обычное дело, а для участника процесса — решение, которое определяет всю жизнь, — метко подметил Цзян Хао. — Мой брат смог продолжить учебу и в этом году успешно выпустился, совсем как я, только он поступает в магистратуру. Если бы тогда вы вынесли обвинительный приговор, он бы точно даже в университет поступить не смог.

Судьбу нам, смертным, предугадать не дано. Только вдумайтесь: на этой планете больше семи миллиардов человек, а мы встречаем именно ее или его. Буддисты говорят, что пятьсот взглядов назад в прошлой жизни стоят одной мимолетной встречи в этой. Но разве не удивительно, когда помимо случайной встречи удается перебросить хоть пару слов, а то и вовсе познакомиться и узнать друг друга ближе?

Размышляя о непредсказуемости судеб, Хуан Нань смотрел на чистое, красивое юношеское лицо Цзян Хао, освещенное пробивающимися сквозь оконное стекло лучами заката. Внезапно в его голове мелькнула греховная мысль: ему безумно захотелось податься вперед и поцеловать парня, да хотя бы просто дотронуться до него рукой. Щеки Хуан Наня сами собой порозовели, сердце забилось чаще, дыхание участилось, а в теле проснулось вполне определенное возбуждение. К счастью, он вовремя осознал свою неадекватность и поспешно отвернулся к окну.

Приближавшемуся к своему тридцатилетию Хуан Наню и раньше были знакомы подобные чувства. Вот только специфика профессии заставляла его вечно подавлять свои желания и неизменно держать маску безупречного человека. Вспомнишь — и станет смешно: порой во время судебных заседаний, заметив среди участников симпатичного молодого человека, он ловил себя на том, что украдкой бросает на него лишний взгляд. Хорошо еще, что он ограничивался парой быстрых взглядов под предлогом допроса, а если бы начал пялиться вовсю — его бы живо раскусили, вот позору-то было бы!

— Братец Хуан, — Цзян Хао, словно почувствовав, что недавний долгий взгляд Хуан Наня на его лицо был каким-то не совсем обычным, вспомнил одну новость. — Послушайте… в новостях передавали…

Он прикусил губу, не зная, уместен ли такой вопрос.

Видя смущение парня, Хуан Нань прекрасно понимал, о чем тот хочет спросить, однако облегчать ему задачу не собирался:

— Что ты хочешь сказать?

Будь на месте Хуан Наня кто-то другой, Цзян Хао задал бы этот вопрос без малейших колебаний, но перед ним сидел благодетель его собственной семьи, и проявлять излишнюю вольность он не смел. Однако, не добившись правды, он мучился бы до конца дней, и даже ночью не смог бы уснуть. Его рот то открывался, то закрывался, снова приоткрывался, пока он наконец не переборол тягу к пустым сплетням:

— В новостях говорили, что вы не любите женщин… это ведь правда?

Глядя, как от смущения краснеет лицо этого рослого парня, Хуан Нань улыбнулся и спросил в ответ:

— А ты как думаешь?

Заметив, что Хуан Нань намеренно дразнит его, Цзян Хао решил больше не церемониться со статусом спасителя:

— Думаю, что правда!

— Почему это? — поинтересовался Хуан Нань.

Цзян Хао не стал отвечать сгоряча, мысленно разложил всё по полочкам и принялся рассуждать:

— Во-первых, ваше ведомство этот вопрос обошло стороной. Если бы это было не так, начальство бы сразу всё опровергло. Во-вторых, вам почти тридцать, а вы до сих пор не женаты, что выбивается из общепринятых норм. В-третьих, в таких структурах мужчины — дефицитный товар, к тому же наверняка многие пытаются сосватать вам невест, да и партии попадаются неплохие, а вы при всем при этом остаетесь холостяком — тут явно что-то нечисто. Ну а в-четвертых…

Цзян Хао задумался, лукаво уставившись в глаза Хуан Наню:

— Мне кажется, вы только что посмотрели на меня как-то странно. Признайтесь, вас привлекла моя красота, ха-ха!

Тут же он заметил, как у Хуан Наня мгновенно покраснели мочки ушей.

Хуан Нань думал, что парень не заметил его завороженного взгляда, но когда его вот так нагло вывели на чистую воду, он растерялся и принялся мысленно корить себя: как-никак он, старина Хуан, несколько лет восседал в судейском кресле, выдающийся судья, а позволил какому-то молокососу обвести себя вокруг пальца! Хуан Нань попытался взять себя в руки и придумать, как осадить этого пленившего его наглеца. На беду, чем сильнее он старался успокоиться, тем сильнее паниковал, не зная, что и ответить.

Видя, что старший товарищ, годящийся ему в старшие братья, растерялся и не знает, куда деть глаза, Цзян Хао неожиданно проникся к нему жалостью. Он по-свойски приобнял Хуан Наня за плечи и, уже без прежней ухмылки, серьезно произнес:

— Братуха, ничего страшного. На дворе какой век, чай, не преступление какое-то совершаешь. Да и чего уж там — ради дела моего брата я бы даже ради тебя собственным телом пожертвовал, дал бы попробовать разок!

Только что державшийся с таким достоинством Цзян Хао выдал такое, что Хуан Нань тут же оттолкнул его:

— Никакого уважения к старшим! Мальчишка невоспитанный!Цзян Хао был чуть выше Хуан Наня, ростом немного больше метра восьмидесяти, тогда как Хуан Нань — метр семьдесят восемь. В те короткие мгновения, когда Цзян Хао обнимал его, Хуан Нань почувствовал невероятное облегчение — чувство, ставшее для него уже давно забытым. Самое близкое, что у него было с первой любовью — это тайком подержаться за руки, поцеловаться или обняться. Хотя он часто представлял в своих фантазиях, как держится за руки, обнимается и целуется с особо приглянувшимися ему красавцами, а потом доходит до страстных поцелуев, раздевания и близости в постели… всё это оставалось лишь абстрактными картинами в его воображении. Он никогда не воплощал это в жизнь — да и не посмел бы. Будучи судьей, он ставил безупречную репутацию и порядочность превыше всего. Чтобы не запятнать свое имя, он избегал любых свиданий, и даже после каждого посещения порносайтов опасался, что компетентные органы отследят его IP-адрес и вызовут на беседу.

И вот теперь этот человек, тридцать лет подавлявший свои порывы и живший в постоянной осторожности, спустя годы во второй раз ощутил реальное прикосновение чужой кожи. Пусть это был всего лишь самый обычный дружеский жест, к тому же со стороны парня, который был значительно младше его. Если бы не сдерживающие факторы в виде разума и морально-этических норм, Хуан Нань всерьез хотел бы наброситься на Цзян Хао, обхватить его за шею, впиться в его губы, запустить туда язык, а руки — прямо в штаны к Цзян Хао… Но как он мог? Думая о том, как одиноко и тоскливо он провел все эти годы в полном уединении, Хуан Нань понимал: чем больше окружающие восхищались его блестящей карьерой судьи, тем глубже он ощущал собственную безысходную изоляцию.Ради чего вообще стоит жить? Неужели жизнь состоит только из страданий, и неужели мы должны существовать лишь ради того, чтобы соответствовать чужим ожиданиям?

Когда Хуан Нань оттолкнул Цзян Хао, тот сначала решил, что Хуан Нань всерьез рассердился. Однако, приглядевшись к переменам в выражении его лица, Цзян Хао понял, что Хуан Нань просто смущен. Чтобы разрядить неловкую обстановку, Цзян Хао заговорил:

— Ладно, ладно, брат Хуан, я был неправ, виноват, больше никаких шуточек!

Если бы Цзян Хао знал, что Хуан Нань до сих пор девственник, что он носит бесчисленные маски, пытаясь приспособиться к обществу, чтобы не выглядеть белой вороной, что у него нет ни одного друга, которому можно доверить душу, и он даже не понимает, кто ему нравится, то наверняка еще долго чувствовал бы вину за свою шутку.

Хуан Нань вымучил из себя жалкую улыбку и произнес:

— Ничего страшного. Я пойду.

Сказав это, он направился вглубь вагона. Он боялся лишний раз взглянуть на Цзян Хао, опасаясь, что не сможет отвести взгляд. Провожая Хуан Наня глазами, Цзян Хао осознал, что, возможно, перегнул палку с шуткой. И все же встреча в поезде с человеком, который когда-то спас его брата, казалась ему невероятной и удивительной случайностью. Хотя Хуан Нань упорно отказывался признавать, что это он спас Ло Цзяньюя, утверждая, что просто сделал то, что должен был, Цзян Хао считал иначе: именно потому, что это был такой простой и правильный поступок, многие другие люди оказались не в силах его совершить. Цзян Хао не удержался, достал телефон и позвонил отцу и брату, чтобы рассказать о сегодняшней встрече.Цзян Хао позвонил отцу и рассказал, что в поезде они случайно встретили Хуан Наня. Ло Имин удивился ничуть не меньше самого Цзян Хао. Тесен же этот мир! В те годы, сразу после оглашения приговора, Ло Имин не оставлял надежды разыскать Хуан Наня вместе с Ло Цзяньюй, чтобы лично выразить ему благодарность. Конечно, речь не шла о том, чтобы подкупить судью Хуана и заставить его преступить закон, но хотя бы пригласить человека на обед было делом чести. Однако подходящего случая так и не представилось. Хуан Нань словно сошел со страниц фильма о неподкупных героях: он наотрез отказался от встречи. Слова, которые Хуан Нань сказал Ло Имину, ничем не отличались от того, что он позже говорил Цзян Хао. На самом деле он искренне так думал. Пусть окружающие и считали это фальшью или показухой, ему было всё равно — жить с чистой совестью оставалось его главным жизненным принципом.

— Говорят, он уволился. Это правда? — спросил Ло Имин у Цзян Хао.

— Да. И я тут раскопал одну сплетню, пап, хочешь послушать? — Ло Цзяньюй снова принялся скалиться и шутить.

— Какие у тебя могут быть сплетни, щенок? Уж не о личной ли жизни судьи Хуана? — уточнил Ло Имин.

— В точку, пап! Ты ведь наверняка читал недавнюю статью про судью Хуан Наня, где утверждалось, будто он крутит романы с женщинами?

— Читал, конечно. Тогда весь город гудел. Интересно, лишили ли лицензии того бессовестного журналиста? А эта девица — просто ужас какой-то. Ты ведь не хочешь сказать… что этот судья Хуан Нань действительно… — Ло Имин замолчал на полуслове. Когда этот приверженец традиционных взглядов впервые увидел ту статью, он отказался верить в ее правдивость. В его представлении геи походили на женоподобных персонажей из гонконгских и тайваньских фильмов, к тому же судья, вынесший столь справедливый приговор, просто не мог иметь подобных слабостей. И хотя сексуальная ориентация не относилась к сфере морали, она все же шла вразрез с традициями, и мириться с мыслью, что судья Хуан Нань — гомосексуалист, он не желал.

— Именно так, — подтвердил Цзян Хао слова отца по телефону. — Только, пап, мне показалось, что у брата Хуана настроение было не из лучших.

— Еще бы! Кто станет радоваться, когда вляпается в такую историю! — отозвался Ло Имин.

Затем Цзян Хао рассказал отцу, как пошутил над Хуан Нанем и как тот отреагировал. Едва он закончил, как Ло Имин тут же отчитал его:

— Ах ты паршивец! Пусть я и не принимаю подобные вещи, но по крайней мере умею уважать чужой выбор — в конце концов, человек никому не причинил вреда. Как тебя угораздило отпустить такую шутку? А если бы ты ему понравился, что тогда? Ты же душу ему растрадишь!

— Пап, в какой век мы живем, а ты до сих пор принять это не можешь? А вдруг я сам влюблюсь в Хуан Наня, не боишься?

— Совсем шкура чешется, Цзян Хао? Жить надоело? — Ло Имин спокойно относился к гомосексуалистам, мог сохранять непредвзятость, понимание и проявлять элементарное уважение даже к коллегам-геям, но он бы ни за что не стерпел, если бы его собственный сын увлекся мужчинами. Он ведь рассчитывал, что сын продолжит их род!

— Пап, а еще юрист по образованию, чуть что — сразу кулаками махать! — Цзян Хао с детства обожал пререкаться с отцом. — Если честно, а если бы я и вправду, как Хуан Нань, любил мужчин, что бы ты со мной сделал?Услышав это, Ло Имин внутренне сжался: неужели его сын и правда… Об этом он еще никогда не задумывался. По его мнению, оба сына были совершенно нормальными: хотя они никогда не приводили домой девушек, по крайней мере, упоминали о них в разговорах. Неужели сыновья обманывали его, выдумывая несуществующих подружек? Если его сын действительно гей, то как быть? Не заставлять же его насильно жениться и портить жизнь какой-нибудь бедной девушке! Но если не жениться — куда девать его седовласую гордость?!

— Не переживай так, папа, я же пошучу! Я еще рожу тебе здорового внука. Только вот за брата ручаться не могу, ха-ха! — Едва утешив отца, Цзян Хао тут же снова усадил его на иголки.

— Цзян Хао, если ты еще хоть раз подшутишь над отцом, я перекрою тебе все финансовые потоки! — Ло Имин пустил в ход тяжелую артиллерию, прекрасно зная слабые места младшего сына.

— Пап, папа, я виноват, я правда виноват, больше никаких шуток! — Цзян Хао моментально стал шёлковым.

— Цзян Хао, сделай для отца одно серьезное дело. Вы всё равно проведете в поезде больше десятка часов, так что выбери момент и при случае расспроси Хуан Наня о его планах после увольнения. Если он собирается работать адвокатом, замолви за меня словечко, узнай, не хочет ли он перейти в нашу юридическую фирму. Если сумеешь его уговорить, отец тебя не обидит, награда будет щедрой! — сказал Ло Имин сыну.

— А нельзя ли заранее приоткрыть завесу тайны: что за награда? Работёнка-то не из легких!

— Уж точно останешься доволен. Разве не слишком рано говорить о награде до того, как появится результат? Будь это легко, стали бы давать щедрую награду? Удастся ли тебе его убедить — зависит только от твоего мастерства, — пообещал Ло Имин с уверенностью. Будучи одним из основателей известной столичной юридической фирмы Цзюньчэн, он вел немало громких дел по всей стране, обладал солидной репутацией и деньгами, а потому и говорил с полным на то основанием.

— Ладно, ради щедрой награды я выложусь по полной! — ответил Цзян Хао. — Больше дел нет, я вешаю трубку, пап!

— Погоди-ка. Как-никак, этот Хуан Нань — спаситель нашей семьи, как ты думаешь, чем лучше отблагодарить его? После оглашения приговора даже встретиться с ним никак не удавалось, — спросил отец.

— Пап, мне кажется, материальное положение у них в семье не ахти, судя по всему, они из деревни. Хотя этот старший брат Хуан Нань уже несколько лет работает, зарплата судьи вряд ли высока, да и по одежде это заметно. Однако, если просто предложить ему деньги, он наверняка не возьмет. И всё же, если действительно хочется помочь — деньги вещь самая практичная. А знаешь что, пап, если я сумею уговорить его перейти в вашу фирму, ты мог бы поднять ему зарплату и улучшить условия! — предложил Цзян Хао.

— В твоих словах есть резон. Вы ведь виделись всего раз, и он вряд ли будет относиться к тебе с такой же теплотой, как ты к нему. Для него это было просто выполнение служебных обязанностей, и он наверняка не придает тому делу особого значения. Цзян Юй в его глазах, да и в глазах любого другого человека — всего лишь незнакомец. Эх… — Ло Имин на мгновение замолчал, а затем продолжил: — Ладно, поступай как знаешь, выжми всё, что сможешь. Сколько потратишь сверх меры — отец по возвращении всё компенсирует.

— Хорошо, папа, тогда я приложу максимум усилий для выполнения задания, а если уж совсем не получится — пущу в ход свое очарование! — с важным видом заявил Цзян Хао.

— Пушок на подбородке еще толком не вырос, а уже собрался очарованием играть? Смотри, вдруг он и впрямь в тебя влюбится, а ты не сможешь ответить взаимностью и в итоге только ранишь человека. Разве не получится хуже задуманного, не испортишь ли всё дело? — возразил Ло Имин.

— А у папы, оказывается, есть опыт, и говорит он очень разумно. Сын внимает наставлениям. Больше вопросов нет, я отключаюсь, пап!

— Больше нет. На чужбине будь осторожен, всякую дрянь не ешь, останавливайся только в хороших отелях, слышал? — Ло Имин неожиданно снова переключился на отцовскую заботу.

— Знаю, пап, пап, пока! — Сбросив вызов, Цзян Хао тут же набрал номер своего брата Цзян Юя.

Хотя Цзян Хао и Цзян Юй были однояйцевыми близнецами и внешне невероятно похожи, их характеры различались как день и ночь. За сдержанной и спокойной внешностью Цзян Юя скрывалась несгибаемая стойкость, а в глубоком взгляде сквозило отрешенное спокойствие человека, познавшего бренность мира; даже при долгом общении посторонним было трудно угадать, что именно творится у него на душе. Цзян Хао же был полной противоположностью: по его лицу можно было сразу прочесть все мысли. Он вечно лукаво улыбался, любил подурачиться, не признавая никаких авторитетов, не держал в голове лишних забот — что думал, то и говорил, прямой и открытый. Цзян Юй родился на пять минут раньше Цзян Хао, поэтому как по этическим, так и по юридическим меркам Цзян Хао был обречен оставаться младшим и звать Цзян Юя старшим братом. Однако с малых лет Цзян Хао пренебрегал родительскими наставлениями, угрозами и уговорами, упорно продолжая называть брата по имени, что приводило родителей в полное недоумение: откуда у такого крохи столько смелости и дерзости идти наперекор любым родительским методам! В конце концов родители просто сдались: в конце концов, это всего зачем ломать копья и спорить с собственным сыном из-за простого обращения? Впрочем, столь противоположные характеры братьев помогли избежать большинства детских ссор и драк: Цзян Юй с детства отличался отрешенностью от мирской суеты. Если появлялась какая-то интересная игрушка и Цзян Хао ее забирал, он даже не пытался его останавливать — просто отдавал без лишних слов, так что Цзян Хао даже поскандалить не мог, не говоря уже о драке. Из-за этого отношения между братьями с самого детства выглядели несколько странно: они не были похожи на тех братьев, что вечно грызутся и готовы придушить друг друга, но и не походили на неразлучных друзей, где младший во всем зависит от старшего, а тот опекает его на каждом шагу. Лишь после того случая Цзян Хао по-настоящему проникся глубоким уважением к старшему брату. Он никак не мог представить, что брат, который в жизни и рыбы-то сам не убил, решится из-за совершенно незнакомого человека избить бандита до смерти. После того происшествия брата задержали, и отец лично защищал его в суде, при этом подключив к делу и Цзян Хао, изучавшего юриспруденцию. Цзян Хао всегда считал, что подобные героические поступки во имя справедливости свойственны скорее ему самому, а характер Цзян Юя больше подходит для написания критических статей о несовершенстве общества. Именно после того случая Цзян Хао внезапно решил сменить тон и перестать панибратствовать, начав называть Цзян Юя братом, отчего тот поначалу чувствовал себя крайне неуютно.

— Брат, угадай, кого я сегодня встретил в поезде? — Цзян Хао позвонил своему брату Ло Цзяньюю.

— Я слушаю лекцию, мне неудобно говорить. Если ничего срочного, я перезвоню позже! — Воспользовавшись каникулами, Ло Цзяньюй ездил по городу в поисках различных форумов и конференций, выискивая интересные темы — это и кругозор расширяло, и помогало скоротать время.

— Для других это пустяк, но для тебя это важнее, чем для меня самого. По пустякам я бы не смел тебя беспокоить. — Услышав тихий голос брата на том конце провода, Цзян Хао и сам невольно убавил громкость.

— Хорошо, подожди минуту, я выйду, чтобы ответить на звонок, — Цзян Хао услышал, как голоса в лекционном зале стали тише, а затем последовали звуки открываемой и закрываемой двери. Несмотря на то что Цзян Юй старался не шуметь, чтобы никому не мешать, дверь оказалась настолько плохого качества, что всё равно издала неприятный резкий звук. — Что ты там говорил? Кого ты встретил в поезде?

— Даже не пытайся угадать, всё равно не отгадаешь, хоть до послезавтра гадай, — победоносно отозвался Цзян Хао. — Ладно уж, так и быть, сам скажу!

— Ты встретил того судью, который вёл моё дело? — невозмутимо ответил Ло Цзяньюй.

— Обалдеть! Брат, ты что, провидец? Отец тебе уже звонил, что ли? — Цзян Юй вскользь назвал имя, которое, по мнению Цзян Хао, было невозможно угадать. Младший братец-мажор невольно подумал, что его брат — не просто какой-то герой, а нечто гораздо большее. Он начал размышлять, как же так вышло, что родные братья, выросшие в одной среде, оказались такими разными.

— Цзян Хао, раз ты просишь меня угадать, значит, это кто-то, кого мы оба знаем. Твоих друзей я точно не знаю, и ты бы не стал заставлять меня гадать. Это не может быть кто-то из наших родственников или общих знакомых, иначе ты бы не стал зря тратить время, звоня мне с такой просьбой. Если отсечь всё лишнее, вариантов остаётся совсем немного. Раз ты решил специально позвонить мне, значит, человек как-то связан со мной. Судья Хуан Нань некоторое время назад уволился из-за той истории с публикациями. После увольнения по такой причине человек вряд ли сразу выйдет на новую работу, так что велика вероятность, что он отправился в путешествие. Человек его склада вряд ли поедет в заезженные туристические места, наверняка выберет что-то более уединённое, а Запад — вполне подходящий выбор. Отец говорил, что ты едешь в Тибет, так что встретить в поезде судью Хуан Наня вовсе не удивительно, — проанализировал Ло Цзяньюй.

— Товарищ Ло Цзяньюй, в этот самый момент я могу описать свои чувства только словами из фильма Чжоу Синчи: моё почтение к тебе подобно нескончаемым водам великой реки, оно как разлив Хуанхэ — неудержимо и бесконечно. — Анализ брата Цзян Юя действительно заставил Цзян Хао преклониться перед ним.

— Ладно, хватит. Что-то ещё? У меня лекция не закончилась, — спросил Ло Цзяньюй.

Цзян Хао немного подумал и сказал: — Ну, в конце концов, господин Хуан Нань — наш благодетель, и мы с отцом ломаем голову, как бы его достойно отблагодарить. Брат, ты такой умный, придумай способ, как нам его отблагодарить, чтобы он принял подарок?

Цзян Юй помолчал немного, а затем ответил: — Отец хочет, чтобы Хуан Нань, который только что уволился, пошёл работать к нему в адвокатскую контору? Думаю, не стоит с этим суетиться, вряд ли он примет ваше предложение. Для нашей семьи это дело было судьбоносным, особенно для меня, оно могло повлиять на всю мою жизнь. Но для Хуан Наня это было самое обычное дело, ничего особенного, разве что показалось ему чуть более сложным. Это как решать экзаменационные задачи по праву: встретил трудную задачу, решил её — и всё, ощущения те же самые.

Цзян Хао был сбит с толку аргументами брата. Обычно молчаливый и сдержанный, сегодня он удивил его своими речами. Ведь главным бенефициаром того дела был Ло Цзяньюй, и если уж кому и стоило проявлять рвение в благодарности, так это ему, а не Цзян Хао. И самое обидное — рассуждения брата звучали совершенно логично. — Значит… брат, ты хочешь сказать, что благодарить не нужно? Тогда получается, что щедрая награда, которую обещал отец, отменяется?

— Не обязательно, но шансы на это крайне малы. Можешь проявить всю свою изворотливость и попробовать, ты ведь такой красавчик, можешь пустить в ход очарование — говорят, судья Хуан Нань как раз предпочитает мужчин, — в кои-то веки решил пошутить Цзян Юй.

— Ого, брат, сегодня точно солнце встало на западе! Ты и правда умеешь шутить!

— Ладно, довольно. Когда будешь путешествовать по Тибету, обязательно следи за безопасностью. Если что-то случится, реагируй быстро — спасение жизни важнее всего, — наставлял Ло Цзяньюй. В глубине души он считал, что как старший брат он не слишком преуспел: за все эти годы он никогда не проявлял должной заботы, и, наоборот, повзрослевший Цзян Хао часто сам присматривал за ним.

— Понял, брат, ты тоже береги себя, — каждый раз, когда Цзян Хао называл его братом, Цзян Юй чувствовал себя неловко. Во-первых, с детства они привыкли обращаться друг к другу просто по именам, а во-вторых, он действительно не чувствовал, что выполнил свой братский долг.

Братья попрощались и положили трубки.

В вагоне Хуан Нань и его мать по-прежнему почти не разговаривали, стараясь избежать неловкости, оба смотрели в окно. Каждый раз, когда Хуан Нань замечал что-то интересное, он указывал на это матери и что-нибудь объяснял. Вскоре вернулись Цзян Хао с друзьями, и они завязали небрежный разговор.

Поезд проезжал через горы Тангла глубокой ночью. В вагоне заранее дали кислород, но некоторым всё равно было нехорошо. Сам Хуан Нань, если не считать бессонницы, чувствовал себя нормально. Заметив, что мать крепко спит и тихонько похрапывает, он решил, что всё в порядке, но на всякий случай всё равно открыл клапан кислородной маски у её изголовья.

На следующее утро поезд наконец въехал в Тибет. За час до прибытия Хуан Нань достал приготовленную глюкозу, налил по стакану себе и матери, и они выпили. Он предложил Цзян Хао и его друзьям, но, кроме Цзян Хао, двое других вежливо отказались. Видимо, сказывалось многолетнее воспитание: нельзя брать еду у незнакомцев, а воду — тем более. Только Цзян Хао оказался не таким щепетильным: он взял глюкозу у Хуан Наня, налил в свой стакан, разбавил кипятком и залпом выпил. После чего спросил друзей: — Вы точно не будете? Если на станции начнётся горная болезнь, потом будет худо. — Сказав это, он наклонился к их ушам и добавил: — Не волнуйтесь, я его знаю, он не плохой человек. — Убедившись, что Хуан Нань не представляет угрозы, те тоже перестали сомневаться: — Ладно, давай мы тоже выпьем. — Цзян Хао взял банку с глюкозой со стола и передал им. Они вежливо поблагодарили Хуан Наня, а вот Цзян Хао не только не сказал ни слова благодарности, но и заявил друзьям: — Да что вы благодарите, мы же все свои! — Хуан Нань и его мать рассмеялись, и Хуан Нань добавил: — Действительно, все свои, это же просто глюкоза.

Поскольку Цзян Хао с друзьями планировали пятнадцатидневное путешествие по западному кольцу, а Хуан Нань направлялся на юг, да и жильё в Лхасе у них было забронировано в разных местах, они попрощались на вокзале Лхасы. Перед тем как разойтись, Цзян Хао не забыл взять номер телефона Хуан Наня, добавил его в QQ и WeChat, и только тогда отпустил.

http://bllate.org/book/23486/2531330