Готовый перевод A Life of Serene Clouds / Одна жизнь, одна любовь — только Юнь Шу: Глава 9

Время текло подобно журчащему ручейку, тихо и незаметно проходя через внутренние дворы поместья Линь.

Теплое солнце конца весны несло с собой в меру мягкое лучистое марево, проливаясь на пробивающуюся листву, а цветы и травы в саду расправлялись под легким ветерком, дыша живою силой.

Юнь Шу походил на это купающееся в солнечном свете растение, которое в безмолвном тепле и принятии тихо распускало свои ветви и листья.

Его острые, колющие углы мягко сгладились, оставив после себя все более отчетливые очертания юношеского облика.

Он по-прежнему не отличался многословием, но та показная, пронизанная защитной защитой отчужденность давно уже незаметно растаяла в ледяной дымке изо дня в день протекающего общения.

Теперь, прогуливаясь рядом с Линь Цинъянем, он уже вполне естественно ступал поодаль от молодого господина — на расстоянии не слишком близком и не слишком далеком, как раз позволяющем ощутить легкий ветерок от взмахов чуьих рукавов.

Изредка Линь Цинъянь останавливался, указывая на плывущие по небу облака или дикие цветы у основания стены, и тихонько переговаривался с ним; тогда Юнь Шу тоже чуть поворачивал голову, прислушиваясь, и даже уголки его губ вздрагивали в легчайшем, но искреннем подобии улыбки.

Его взгляд все чаще и невольно следовал за фигурой Линь Цинъяня.

То, что оседало на самом дне этого взгляда, было день ото дня крепнущей привязанностью и абсолютным доверием — словно птенец, вперивший взор в свое единственное гнездо.

Линь Цинъянь запечатлел наставления матери в самом сердце, превратив их в еще более тонкое, пропитывающее всё вокруг участие.

Он больше не устраивал показных занятий, позволяя знаниям и заботе растекаться повсюду, подобно воздуху.

В кабинете, дочитав до особенно захватывающего места, он непринужденно поворачивался вбок, чуть сдвигая книгу в сторону Юнь Шу, указывал на какую-нибудь строчку и произносил чистым, звонким голосом:

— Юнь Шу, взгляни на эти строки: «Опавшие тучи и одинокий баклан летят вместе». Разве в этом нет удивительной живописности?

Тогда Юнь Шу подавался ближе, следя за его тонкими пальцами, и его взгляд скользил между черными чернильными иероглифами и озаренным улыбкой профилем молодого господина, после чего он едва заметно кивал.

Когда Линь Цинъянь упражнялся в каллиграфии, он просил Юнь Шу придерживать уголок бумаги, а в движениях его запястья слышалось неторопливое объяснение того, как ложатся штрихи:

— Этот нисходящий вправо штрих должен быть острым, как лезвие ножа, но при этом нельзя терять весомости.

Теплое дыхание порой касалось мочки уха, но Юнь Шу больше не цепенел — лишь кончики его ушей слегка алели, а взгляд становился еще более сосредоточенным.

Во время прогулок он даже мог мимоходом сорвать молодой распустившийся листочек, протянуть его Юнь Шу и со смехом произнести:

— Попробуй-ка, он кислый.

Юнь Шу послушно слегка прикусывал лист, морщась от кислого терпкого вкуса, что неизменно вызывало звонкий смех Линь Цинъяня.

Иллюстрированные учебники для начинающих и удобные кисти по-прежнему точно по воле случая оказывались на краю письменного стола.

Юнь Шу теперь мог совершенно непринужденно брать их, а порой, когда Линь Цинъянь оборачивался, даже сам протягивал ему свои прописи, и в его глазах мерцало едва уловимое ожидание.

Линь Цинъянь никогда не скупился на похвалу и, указывая на особенно удавшийся штрих, искренне хвалил:

— Этот штрих исполнен большой силы, ты быстро продвигаешься вперед.

В его почерке постепенно исчезали первоначальная неуклюжесть и подражательность, обретая собственный стержень; пусть он все еще казался незрелым, но каждая черта выводилась с усердием — точно он сам, укореняясь в безопасной почве, медленно взращивал собственную осанку.

Они повсюду ходили вместе, их фигуры переплетались в переходах, кабинете и внутренних двориках.

Один — изящный и благородный, словно бамбук, с только начинающей распускаться красотой; другой — погруженный в тишину, словно тень, но уже не ускользающий со стороны силуэт, а неотступно следующий рядом спутник.

Между ними струилось бессловесное взаимопонимание: один взгляд, одно легкое движение — и намерения друг друга становились ясны.

Это превратилось в самый теплый и гармоничный пейзаж между уездным училищем и поместьем Линь.

В этот день Линь Цинъяню исполнялось тринадцать лет.

В резиденции уездного начальника не стали устраивать пышных торжеств, но пришедших с поздравлениями родственников, друзей и соучеников все равно оказалось немало.

Парадный зал ломился от всевозможных подарков: здесь были изысканные четыре сокровища ученого мужа, редкие списки древних книг, пояса, инкрустированные драгоценными камнями, а также модные игрушки, присланные товарищами по учебе. Всё пестрело и переливалось разнообразием, подчеркивая высокое положение и широкие связи молодого господина семьи Линь.

Линь Цинъянь был облачен в новое одеяние, сшитое руками Су Ваньжу — на нем красовался халат из шелка цвета прояснившегося неба после дождя, еще сильнее подчеркивавший чистоту и благородство его черт.

Он с достоинством принимал гостей, держался вежливо и учтиво, однако в его бровях и взгляде не читалось особого трепета перед подарками — казалось, все эти роскошные вещи были для него лишь привычным украшением.

Юнь Шу тихонько следовал за Линь Цинъянем, глядя на те драгоценные дары, названий которых он даже не знал, и в его черных, как смоль, глазах мелькало разочарование, смешанное с завистью и горечью.

У него не было ничего.

Молодой господин был так добр к нему, подарил ему имя, дал крышу над головой, научил грамоте… но он не мог преподнести даже мало-мальски приличного подарка.

Все утро он казался каким-то рассеянным.

После полуденного пиршества гости немного разошлись, и Линь Цинъяня позвали родители, чтобы побеседовать с ним. Юнь Шу окинул взглядом заставленный дарами зал, закусил губу и незаметно ускользнул через боковую дверь, мгновенно растворившись в направлении заднего выхода из поместья.

Вернувшись после беседы с родителями, Линь Цинъянь по привычке принялся искать глазами знакомый силуэт, но того нигде не было. Расспросив слуг, он узнал лишь, что мальчик вроде бы ушел во внутренний двор.

Линь Цинъянь слегка удивился: обычно Юнь Шу крайне редко покидал двор в одиночку, не говоря уже о выходе на улицу.

Он подавил возникшие сомнения, решив, что шумное скопление людей испугало того и он спрятался в уединенном месте.

Лишь когда заходящее солнце склонилось к закату, окрашивая небесный край в теплые оранжево-красные тона, Юнь Шу спешно вернулся, принеся с собой слабый запах свежей травы и дорожную пыль.

Его волосы слегка растрепались, кончики пальцев были испачканы крошками зелени, а край одежды потемнел от росы, однако на лице запечатлелось какое-то странное сияние, сочетавшее в себе усталость и возбуждение.

Он направился прямо к Линь Цинъяню, который в кабинете занимался разбором присланных отовсюду поздравлений, на мгновение замер у резной деревянной двери и, глядя на погруженный в изобилие профиль молодого господина, внимательно изучавшего старинную чернильницу из Сичжоу, бессознательно сжал то, что прятал за спиной.

Сделав глубокий вдох, он переступил порог.

— Молодой господин, — негромко позвал он, и в его голосе звучало трудно скрываемое напряжение, словно он боялся потревожить царившую в комнате тишину.

Линь Цинъянь обернулся и в мягком золотистом свете сразу заметил несколько мелких травинок, прилипших к прядям на виске, и пыль на плечах. Он невольно замер, отложил в сторону чернильницу и мягко спросил:

— Куда ты ходил? Как умудрился так измазаться травой?

Юнь Шу не ответил сразу, лишь слегка сжал губы, словно собираясь с духом.

Уклонившись от пытливого взгляда Линь Цинъяня, он медленно, с чрезвычайной торжественностью протянул вперед руки, которые до этого держал за спиной, и само его движение показалось чуточку деревянным.

На его ладони тихо покоился саранча, сплетенный из травы.

Длинные стебли были тщательно подобраны — чистые, яркие, они все еще хранили свежесть полевых ароматов.

Сам кузнечик получился далеко не изящным и даже немного кривобоким.

Стебли оказались разной толщины, техника плетения — явно сырой, одна ножка казалась короче другой, а усики различались длиной. Форма выглядела неуклюжей, но в ней таилась грубоватая, бьющая ключом жизненная сила.

Было очевидно, что тот, кто его плел, вложил невероятное количество труда; каждый изгиб был промят с усердием, из-за чего маленькая травяная букашка казалась на редкость прочной.

— Это… для молодого господина, — голос Юнь Шу стал еще тише, в нем сквозила явная робость. Он не смел поднять глаз на Линь Цинъяня, уставившись в собственный носок, а кончики его ушей покраснели до основания. — С днем… рождения.

Он помнил, как несколько дней назад во дворе они увидели пропрыгавшего сквозь траву ярко-зеленого кузнечика, и молодой господин тогда остановился, с интересом наблюдая за ним добрую минуту, а потом со смехом заметил, что это крошечное создание на редкость живое и забавное.

Стоя рядом, он запечатлел тот мимолетный блеск в глазах Линь Цинъяня глубоко в сердце.

У него не нашлось ничего достойного. Единственное, что он умел — это грубое искусство плетения из травы, которому научился у старого нищего в годы скитаний; этого едва хватало на то, чтобы смастерить кузнечика или стрекозу.

Половину дня он обходил заросшие травой лужайки за поместьем, отбирал самую гибкую зелень, расплетал и плел заново, потеряв счет неудачным попыткам. Его пальцы покрылись мелкими порезами от осоки, пока у него наконец не вышла эта кое-как выглядящая вещица.

В этот момент он протягивал молодому господину свой ничтожный дар, в который вложил половину дневного труда и всю свою храбрость, а сердце его колотилось испуганной птицей.

Презрит ли он подарок? Покажется ли он ему слишком бедным? Станет ли он… смеяться?

Линь Цинъянь посмотрел на протянутую руку, сжимающую травяного кузнечика — руку в пыли и с мелкими царапинами, — а затем перевел взгляд на опущенную голову Юнь Шу, что почти прятался в воротник, и на его пылающие уши. Его сердце словно мягко коснулись нежнейшим птичьим пером, вздымая круги теплых волн.

Он не стал сразу брать подарок, а вместо этого протянул руку и кончиками пальцев нежно стер с щеки Юнь Шу случайно прилипшее пятнышко грязи — его движение было естественным и ласковым.

Тело Юнь Шу едва заметно вздрогнуло, но он не отстранился.

Только после этого Линь Цинъянь опустил взгляд на кривобокого травяного кузнечика.

Он разглядывал его с исключительным вниманием, словно любуясь непревзойденным шедевром.

Он увидел неравномерную толщину стеблей, разновеликие усики и следы от слишком усердных загибов, оставшиеся после бесчисленных попыток переделать поделку.

То, что он видел перед собой, было вовсе не грубой игрушкой из травы, а проведенными в поле часами одиночества Юнь Шу, его сосредоточенностью в бесплодных попытках добиться своего и неуклюжим, но безгранично искренним сердечным порывом.

— Ты сам его сплел? — голос Линь Цинъяня звучал еще мягче обычного, выдавая едва уловимое волнение.

Юнь Шу еле заметно кивнул, все еще не решаясь поднять голову.

— Очень живой, — искренне восхитился Линь Цинъянь. Он бережно, словно обращаясь с хрупчайшим сокровищем, забрал травяного кузнечика с ладони Юнь Шу, а его пальцы легонько скользнули по кривым крылышкам. — Мне очень нравится.

Он окинул взглядом заваленный изысканными дарами письменный стол и без колебаний направился к самому заметному месту —

Туда, где обычно лежали его самые любимые книги и повседневная печать. Он аккуратно водрузил кривобокого травяного кузнечика прямо посредине.

Ярко-зеленый кузнечик среди кистей, туши, бумаги, старинных свитков и редких вещиц выглядел чужеродно, но при этом приковывал к себе все внимание.

— Пусть стоит здесь, — Линь Цинъянь обернулся и посмотрел на Юнь Шу, который от удивления наконец поднял глаза. Его чистый и ясный взор был наполнен неподдельной заботой и радостью. — Так я смогу видеть его каждый день.

Юнь Шу оцепенело смотрел на стоявшего на самом видном и почетном месте собственного грубого травяного кузнечика.

Затем он перевел взгляд на лишенную всякой фальши, искреннюю улыбку молодого господина, и обжигающая волна горячей крови подступила к глазам, заставив нос болезненно защипать.

Он быстро опустил голову, изо всех сил замирая глазами, чтобы сдержать влагу, но уголки его губ против воли изогнулись в крошечной, неумелой улыбке.

Линь Цинъянь не стал разрушать его смущение, просто подошел ближе и, как обычно, привычно взял за руку — его ладонь была теплой и сухой.

— Пойдем, Юнь Шу, пора ужинать. Мама сказала, что сегодня специально приготовила твои любимые свиные ребрышки в кисло-сладком соусе.

Остатки закатного солнца пробивались сквозь оконную решетку, вытягивая их силуэты и переплетая их вместе.

На письменном столе травяной кузнечик казался покрытым золотистым сиянием в лучах заката, безмолвно повествуя о том, что такое истинная искренность и настоящая забота.

В этот момент слова были уже излишни.

Юнь Шу знал, что отдал нечто гораздо большее, чем просто поделку из травы.

А то, что так бережно хранил Линь Цинъянь, давно переросло значение простого подарка ко дню рождения.

http://bllate.org/book/23280/2501059