Готовый перевод Star River Dreams / Полный корабль грёз давит звёздную реку: Глава 3

Когда все наконец пришли в себя, то увидели, что три даосских преподобного восседают на главных местах, а рядом с ними стоит женщина-молитвенница в лунно-белых одеждах с прекрасными, словно нарисованными чертами лица.

Лицо даосского преподобного Юйцина было холодным и суровым. Окинув взглядом стоявших на ступенях людей с самыми разными выражениями лиц, он медленно произвел:

— В былые дни этот ученик чужого мира по воле случая оказался здесь. Все произошло случайно, что повлекло за собой немалые неудобства. Отныне все вы можете называть её именем Цзайю.

Все отдали поклон, не высказав никаких возражений.

Тут же заговорил даосский преподобный Шанцин. Всегда расслабленный юноша теперь держался прямо, подобно сосне или кипарису, а в его строгом облике сквозило непреклонное, не терпящее возражений величие:

— Вновь проявилось знамение, и в этот мир прибыли адепты Учения Цзе из иного мира. Учеников в Учении Цзе немало, и старшинство по порядку рождения здесь не учитывается, к тому же на то есть особые причины. Отныне Юйчэнь будет Старшей Соученицей нашего учения. Если у кого-то есть возражения, можете обсудить это со Старшей Соученицей.

Как только эти слова прозвучали, небесная судьба откликнулась на них.

Даосский преподобный Юйцин выказал выражение крайнего несогласия, но в конце концов ничего не произнес.

Стоявшие внизу адепты потрясенно замерли, и если бы не важность момента, они, пожалуй, подняли бы шум прямо на месте.

Шанцин же непринужденно повернул голову и обратился к стоящей рядом Юйчэнь:

— Хочешь что-нибудь сказать?

Сяо Гунян серьезно кивнула.

Было общеизвестно: прожив еще одну жизнь, ты получаешь лишь немного больше жизненного опыта, что вовсе не означает прибавку к уму. И наоборот: даже лишившись всех воспоминаний и выглядя столь юной и безобидной, даосистка Юйчэнь оставалась тем самым Святым Учения Цзе, что способен одним взмахом руки сокрушить небосвод, а одним ударом меча — усмирить горы и реки.

Глядя на собравшихся внизу людей — одновременно чужих и знакомых, — Юйчэнь озарила лица легкой улыбкой. Прекрасная от природы, с несравненным блеском, она уже не казалась столь наивной и чистой, какой была в моменты прежней растерянности. В ней проступила куда большая твердость и решительность, словно клинок, вырвавшийся из ножен.

— Спустя семь дней на Пике Сяояо я готова сразиться со всеми вами.

Маршруты, которыми следовали Юйчэнь и Цзайю, кардинально различались, и у каждого были свои преимущества.

Цзайю: раствориться в системе, стать её частью, не вмешиваться в её стержень и жить в мире со всеми.

Юйчэнь: разрушить систему, взять под полный контроль всю ситуацию. В этом мире нет проблем, которые нельзя было бы решить дракой; у кого кулак больше, тот и прав.

Чувствуется легкое влияние элементов из игры Меч Трех Царств.

Куньлунь — Пик Сяояо (карта разблокирована).

Лица людей и цветы персика сияют одинаковым румянцем.

В Хунхуане полно красавиц.

Прекрасные создания этого мира бывали разными: кто-то — ослепительно-ярким и беззаботным, кто-то — холодным и отрешенно-гордым, а кто-то — нежным, страстным и обжигающе-красивым. Здесь можно было встретить девушек на любой вкус, однако тех, кого можно было назвать несравненной красавицей, насчитывались лишь единицы.

И каждая из этих ослепительных красавиц одновременно являлась великим мастером, равных которому не было во всем белом свете.

Лучшим подтверждением этой истины Хунхуана выступали Три Цяня, порожденные душой Паньгу.

Три Цяня — поистине прекрасные создания.

Отрешенный нрав даосского преподобного Тайцина напоминал чистый ветер среди облаков и ясную луну над рекой. Когда его брови распрямлялись, от него веяло мягкостью нефрита, безмятежностью и покоем. Обычно он облачался в одежды воронового крыла цвета далеких туманных гор, а спадающие на плечи седые пряди, подобные инею и снегу, затерявшимся в облаках, придавали его облику еще больше призрачной божественной одухотворенности. Общение с ним неизбежно делало сердце открытым и ясным.

Даосский преподобный Юйцин обладал холодным и возвышенным нравом, словно лед и лунный свет, укрывающие вечную ночь на первозданных вершинах Куньлуня. Чистейший из чистых, он излучал пробирающий до костей холод. Облеченный в одежды цвета снежных облаков, он стоял высоко на вершине облаков, и каждое его движение, каждый жест таинственным образом гармонировали с законами неба и земли, сопровождая загадочными даосскими чарами. Его холодная красота была столь исключительной, что невольно заставляла всех благоговеть.

Даосский преподобный Шанцин поражал своей несравненной красотой. Его ярко-красные одежды сияли ослепительным великолепием. Стоило ему поднять взгляд и легко улыбнуться, как его глаза начинали мерцать подобно звездам, заставляя любого добровольно замереть в ожидании лишь ради того, чтобы его взор задержался на них хоть на мгновение.

Имея столь живое воплощение в лице Трех Цяней, жители Хунхуана, веря в это или нет, при виде любой красавицы реагировали одинаково: первым делом испытывали трепет, а вторым — начинали беспокоиться о собственной голове.

Бродяги-соблазнители? Таких не существовало.

Даже если находился какой-нибудь сладострастник, который, полагаясь на свое высокое совершенствование, осмеливался замышлять недоброе против юных дев или юношей, его ждала неизбежная участь. Либо ему в тот же миг пробивали голову, либо уму-разуму его учили наставники, близкие, друзья и старшие того, кто стал объектом его посягательств.

То, что называют тюремным сроком от трех лет вплоть до высшей меры наказания, в точности описывало и эти ситуации.

Имея такую предысторию, не стоило удивляться тому зрелищу, что разворачивалось перед Пиком Сяояо.

Куньлунь, Пик Сяояо.

Юйчэнь стояла в самом центре в полном одиночестве.

Невдалеке несколько человек при помощи гаданий, угроз и прочих ухищрений втайне распределяли между собой очередность поединков. Все они хранили строгие лица, а в глазах читалась крайняя сосредоточенность — никто не смел пренебрегать ею из-за юной внешности. В их руках ярко мерцали сокровища, всем своим видом демонстрируя полную боевую готовность.

Вокруг неё с помощью магических сокровищ была возведена формация, образовавшая арену для поединков радиусом в несколько ли. Переливаюшиеся потоки света от артефактов сплетались в бледно-голубой барьер, под которым бесшумно вращались узоры массива. Это одновременно служило и ограничением, и защитой от любых неожиданностей.

Поскольку это была официально разрешенная драка [нет], то есть диспут о Дао, собрались абсолютно все ученики Трех Учений — будь то те, кто чувствовал несогласие и желал помериться силами, те, кто хотел поучиться и понаблюдать, или же простые зеваки с арбузами, свободные от кармических уз и жаждавшие зрелищ.

Даже Сюаньду, без памяти погруженный в искусство алхимии, был безжалостно изгнан Учителем на поле боя.

Будучи единственной отрадой и надеждой Учения Человека, основанного даосским преподобным Тайцином, он нс на своих плечах великую миссию возрождения наставника и спасения всех затворников секты. Сюаньду с полностью опустошенным выражением лица обреченно явился на место.

Вскоре прибыли и первые ученики Трех Учений.

Поскольку этот диспут в конечном счете оставался внутренним делом Учения Цзе, он официально начался, как только даосский преподобный Шанцин прибыл в сопровождении благоприятных облаков и туманов.

С выходом первого ученика Учения Цзе атмосфера на арене мгновенно накалилась.

Юноша в бамбуково-зеленых даосских одеждах был еще молод, но его совершенствование уже поражало воображение. Нерассеянная аура Дао вокруг него напоминала легкий ветерок, разгоняющий тучи и рассеивающий туман, или же попытку достать луну с девятого неба, заглушаемую лишь шелестом ветра.

Стиснув трехфутовый бирюзовый меч, он с глубоким почтением поклонился Юйчэнь:

— Чжао Гунмин из Учения Цзе, покорнейше прошу Старшую Соученицу наставить меня.

Дело зашло слишком далеко, и судя по всему, драки было не миновать.

Лишь постфактум до Тунтианя внезапно дошло, что здесь что-то не так. Когда его младшая ученица свалилась к ним, она, кажется, не захватила с собой никаких магических сокровищ или снаряжения. Она… она что, вышла на арену с пустыми руками?!

Такое описание, пожалуй, было не совсем точным: по крайней мере, в руке девушки все еще красовалась ветка цветущего персика.

Срезанная в сокровенных уголках Западной Куньлуня, эта ветка была защищена местным рельефом и формациями, избежав сурового холода Куньлуня, и по-прежнему выглядела так, будто на дворе стояла цветущая весна. Ослепительно-алый оттенок оттенял белое, словно нефрит, лицо девушки, создавая сказочную, зыбкую атмосферу, словно во сне о возвращении домой.

Юйчэнь непринужденно взмахнула персиковой веткой, приняв стойку мечника, а её ясные глаза ярко засияли:

— Младший братец, прошу.

Чжао Гунмин не стал отказываться и первым пошел в атаку. Его клинок пронзил небо подобно алой радуге, поднялся холодный ветер, а стремительный натиск напоминал летящего дикого гуся.

Юйчэнь грациозно скрутила мечевой узор и шагнула навстречу.

Яркие мартовские цветы персика контрастировали с её ослепительной красотой, а вместе с энергией меча пробуждалось древнее и бесконечное Дао. Словно опавшие лепестки, падающие с ветвей, что живут лишь один день — от рассвета до заката. Словно непрерывное вращение солнца и луны, сменяющие друг друга весна и осень.

Жизнь и смерть имеют свой закон, круговорот сансары движется по кругу. Заимствовав эти законы небес и земли, хрупкая на вид персиковая ветвь стала несокрушимой и засияла ослепительным светом.

Юйчэнь не стала подавлять противника одной лишь силой своего уровня, а просто держала персиковую ветвь в руке, ведя бой с Чжао Гунмином удар за ударом, используя лишь базовые техники владения мечом. Её движения были столь легки и грациозны, что напоминали парящего дикого гуся или извивающегося дракона.

Достигнув совершенства в Дао, постигаешь и небеса, и землю.

На Пике Сяояо в Куньлуне бушевали мощные потоки энергии меча, сотрясая землю на девять футов в глубину. Ледники, что не таяли тысячелетиями, испарились в одно мгновение; горы, реки, трава и деревья выглядели так, будто их потрепал яростный ураган. Если бы не преграда из формаций, это буйство стихии наверняка разнеслось бы на тысячу ли вокруг.

Впрочем, сейчас ситуация была ненамного лучше: духовная энергия над этим местом собралась в неистовый вал, смутно формируя зародыш бури. Небо кренилось, земля дрожала, и столь мощные колебания заставили даже двух других даосских преподобных невольно бросить туда пару взглядов.

Хотя бой выглядел крайне ожесточенным, уже после нескольких обменов ударами сидевшие внизу зрители начали понимать суть происходящего.

Это было вовсе не состязание в постижении Дао, а скорее односторонний мастер-класс от Юйчэнь. По крайней мере, Чжао Гунмин с каждым ударом распалялся все сильнее, испытывая всё больший шок. Те моменты в искусстве владения мечом, что раньше казались ему туманными и непонятными, после пары небрежных подсказок девушки мгновенно прояснялись. Не говоря уже о том, что неразрывно связанное с этим Дао жизни, смерти и реинкарнации давало ему глубокое просветление относительно выбора дальнейшего пути.

Чжао Гунмин был порожден чистым ветром, поэтому закон реинкарнации для него являлся чем-то вроде инстинкта, но говорить о понимании его фундаментальных принципов было рано. Что есть чистый ветер? Он бесформенен и лишен цвета, его трудно отыскать в призрачной дымке — о какой жизни и смерти может идти речь? Он был лишь мимолетным прозрением посреди Хаоса, благодаря которому и появился нынешний он.

Почти сочтя, что время пришло, Юйчэнь с персиковой веткой в руке слегка изменила технику меча и нанесла тысячи иллюзорных ударов. Алый цвет залил небеса, а скорость стала настолько невероятной, что человеческий глаз не успевал её улавливать.

В следующее мгновение персиковая ветвь замерла у самого горла Чжао Гунмина.

В одно мгновение буря стихла, и воцарилась абсолютная тишина.

— Ты проиграл.

Снова короткая фраза. Женщина сохраняла спокойное выражение лица, а её голос звучал ровно. Словно воронье крыло, черные как смоль волосы были заколоты нефритовой шпилькой, а простая лунно-белая даосская одежда создавала яркий контраст с недавним ослепительно-алыми буйством.

Это даже вызывало мимолетное чувство, будто всё произошедшее было неправильным.

И эта простота принадлежала ей, и эта незамысловатость была ею, и лишь в тот момент, когда она обрушила тысячи даосских озарений, можно было мельком увидеть истинную ледяную вершину её подлинной натуры.

Но всё это принадлежало ей, было её прошлым и её историей.

Воля судьбы заставляла время замереть в своем течении.

Чжао Гунмин признал поражение с легким сердцем. Сложив руки в почтительном поклоне, он произнес с еще большим уважением:

— Благодарю Старшую Соученицу за наставление!

Поединок подошел к концу, не прошло и четверти часа. Остальные ученики Учения Цзе тоже пришли в себя. Потенциал и природные задатки Чжао Гунмина были первоклассными, а его совершенствование и понимание Дао занимали лидирующие позиции в Учении Цзе, однако он проиграл в столь откровенно показательном тренировочном бою.

Всякий, кто обладал хоть каплей самокритики, понимал, что превзойти её не сможет.

И всё же путь жизни держится лишь на велении сердца.

Если я хочу обнажить меч и испытать небеса и землю, к чему мне останавливаться на полпути и опутывать себя коконом собственных страхов?

И тогда ученики Учения Цзе один за другим, с выражением лиц смертников [нет], ступили на путь доставки голов.

Один рубил мечом с непреклонным натиском; другой расставлял формации, вбирая в себя солнце и луну. Блеск магических сокровищ едва не сравнял этот кусок земли с землей. Юйчэнь же сжимала в руке ту самую небрежно сорванную персиковую ветвь, и в потоках струящегося света вдребезги разбивала мириады заклинаний.

По идее, девушка должна была устать от этой бесконечной череды поединков. Однако в глубине её души неожиданно зародилось искреннее, неподдельное ликование. Это чувство внезапно расцвело, когда она в очередной раз отбросила назад одного из учеников, засияв с такой весенней яркостью, что небо и земля поблекли, а солнце и луна утратили свой блеск.

Тунтиань, который до этого момента сидел с подпертым подбородком и небрежно-вызывающим видом, тоже невольно задержал на ней взгляд. В тот момент он ни о чем не думал, а лишь сосредоточенно всматривался в неё. Звезды и вселенные в его глазах растворились — осталась только она, лишь она одна. Время в этот миг замедлило свой ход настолько, что он, казалось, мог пересчитать дрожащие ресницы на прекрасном лице девушки.

Это ощущение не было внезапным: оно зарождалось в его сердце с самой той первой ночи в заснеженном краю.

Дело было не только в красоте, что сводила с ума. Куда большими были скрытые в самой сути знаки судьбы, словно она изначально являлась его второй половиной — не просто близким другом или спутником по пути, а глубочайшим благословением, дарованным ему этим бескрайним миром: другим отражением его самого.

Тунтиань вздрогнул от неожиданного осознания и вынырнул из прежнего состояния. В этот момент он увидел, как девушка с вежливой и дружелюбной улыбкой в очередной раз повергла соперника. Словно почувствовав его взгляд, она оглянулась, и улыбка на её губах оказалась чистой до самого дна, прозрачной и свежей, подобно лотосу под ночным дождем.

Он невольно хмыкнул про себя: как могли прийти в голову столь странные мысли?

— Впрочем, становится всё интереснее, — он легко постучал пальцами по бело-зеленому нефритовому столику, а в глубине его глаз зажглась яркая улыбка.

Редкую красоту в этом мире встретишь нечасто, и ослепленной оказалась далеко не одна душа.

Хотя Цзайю с самого начала знал исход, он все равно пришел. Облеченный в простые белые одежды, на матерчатом подоле которых были вырисованы лишь несколько штрихов тушью, юноша одной рукой прижимал к себе не расстававшуюся с ним сэру, а другой рассеянно теребил прядь спадающих волос. Столкнувшись с такой ослепительной красотой, он инстинктивно сел прямее, не смея больше бросить и взгляда.

Остальные не знали причины и, погруженные в созерцание этого непревзойденного величия, могли лишь молча терпеть. Сам же он, прекрасно зная истинное положение дел, в трезвом уме никогда бы не осмелился открыто смотреть на лик Святого Владыки.

Из-за уха донесся легкий смешок, смешанный с теплым потоком выдыхаемого воздуха. Так близко, почти вплотную, но он даже не заметил этого. Цзайю испуганно замер и чуть было не вытащил меч, но даос вовремя опустил его руку.

Старший соученик Учения Цзе, даос Дуобао.

— Младший соученик, похоже, чем-то встревожен? — с намеком произнес даос в янтарно-желтых одеждах, а в его глазах мелькнул едва уловимый испытующий взгляд.

— Меч Старшей Соученицы несравненен, я просто на мгновение потерял бдительность, — с каменным лицом произнес Цзайю, смахнув руку Дуобао рукавом.

Даос не обратил на это особого внимания и, проследив за его прежним взглядом, перевел глаза на далекое поле боя.

Былые слова Тунтианя, сказанные им с решимостью разрубить узел одним ударом, закрепили за Юйчэнь статус Старшей Соученицы Учения Цзе. Учение Цзе принимало всех без разбору, независимо от пола, и оба старшинства строились по порядку рождения, так что это ничуть не мешало его собственному титулу Старшего Соученика. И всё же в глазах даоса мелькнула мрачная тень: неужели его Учитель, который вечно устраивал переполох и сваливал на других все проблемы, хоть раз подумал о том, ЧТО ЖЕ ТЕПЕРЬ ДЕЛАТЬ с позицией первого ученика?!

Так называемый первый ученик изнутри заправляет всеми делами в секте, а снаружи представляет её главную боевую мощь.

И кто бы мог подумать, что он тоже увязнет в спорах из-за проблем прошлого?

И впрямь не стоило приходить сюда и смотреть на то, как позорится Гуанчэнцзы.

Дуобао, который каждый день изо всех сил заботился о младших соучениках, да вдобавок страдал от того, что собственный батюшка-учитель бросил его после того, как воспользовался [?], мысленно объявил о своем переходе на темную сторону.

В этот момент на арене пал очередной ученик.

Не дожидаясь выхода следующего, даос легко усмехнулся, вытянул висевший у пояса черный меч и взмыл на арену. Ветер колыхнул длинные пряди у самого уха Цзайю, а меч издал чистый, звонкий звук.

Прежде чем младшие соученики успели выразить недовольство и обвинить Старшего Соученика в бесстыдном нарушении очереди, Дуобао оглянулся на них через плечо. На его губах все еще играла улыбка, от которой у остальных невольно пробежали мурашки по спине.

Связываться не стоит, побеспокоил зря, продолжайте в том же духе.

Эта триада истин пронеслась в головах бегущей строкой, ярко демонстрируя непререкаемый авторитет Дуобао среди сородичей по секте.

Облеченный в янтарно-желтые одежды, даос выглядел утонченным и мягким, но в руке он держал острый клинок, и от него исходила грозная аура убийственной расправы. Улыбаясь, он встал напротив:

— Я — Дуобао, покорнейше прошу Старшую Соученицу наставить меня.

Каждый год происходят странные вещи, но этот выдался особенно богатым на них.

Гуанчэнцзы, наблюдавший за тем, как Дуобао лично вышел на поединок-диспут, удивленно приподнял брови:

— О, а маску-то сбросил?

Сюаньду сохранял равнодушие и лишь бросил:

— Следи за языком.

Сказать, что Дуобао был сильно недоволен присутствием Юйчэнь, было бы неправдой — кому выпади такое, тому и стыдно, просто степень невезения различалась. Все они оказались в одной лодке, так зачем же терзать друг друга? Если уж на то пошло, то в составленном Дуобао тайном блокнотике список претензий к Тунтианю занимал куда больше места.

В Хунхуане никогда не было принято откладывать месть на десять лет, чтобы преподнести её как блюдо для благородных мужей. Если какая-то мысль слишком долго не давала покоя, приходилось опасаться, как бы навязчивая идея не повредила духовному пути.

Поэтому вместо того, чтобы мучиться сомнениями, лучше сразиться. Если я проиграю, то добровольно уступлю место первого ученика, избавив секту от будущих конфликтов и уберечь Тунтианя от лишней тревоги.

В междоусобных распрях учеников больше всего страдают учителя.

Ни Юйчэнь, ни Дуобао не любили вычурных приемов, и их поединок велся самым честным образом, удар за ударом. Меч рассекал воздух, сталкиваясь с персиковой веткой. Хотя это была всего лишь древесина, звук раздавался такой, будто столкнулись золото и камень.

По сравнению с предыдущими схватками, эта больше напоминала бой равных по силе противников. Ослепительный алый цвет смешивался с нависающими черными тучами. Красный и черный — два контрастных тона легли густыми мазками на извечно ледяной холст Пика Сяояо, производя потрясающее, шокирующее впечатление.

Потоки духовной энергии сформировали в небесах бурю, содрогая небо и погружая мир в хаос.

Барьер формации дрожал и покрывался трещинами, грозя в любой момент рухнуть.

Нахмурившись, Тунтиань вытащил из рукава защитное сокровище, окунул его в духовную энергию вместо кисти и влил в прежнюю формацию, после чего вернулся в прежнюю позу на облачном ложе, однако его лицо стало еще суровее — он был готов в любой момент вмешаться и остановить бой.

Его темные глаза пристально следили за происходящим; сцена недавнего разговора между Цзайю и Дуобао незаметно запечатлелась в его памяти, заставляя задуматься.

К счастью, до крайности дело не дошло.

Исход определился, поражение стало очевидным.

Черный меч вылетел из рук и глубоко вонзился в лед на девять цуней. Прижимая руку к груди, Дуобао выплюнул полный рот крови. Выражение его лица казалось мрачноватым, но в то же время в нем читалось облегчение.

Мягкий с виду юноша выказал непоколебимую твердость, обратился лицом к Тунтианю и отвесил глубокий поклон:

— Этот недостойный ученик просит освободить его от должности первого ученика. Отныне я желаю стоять ниже Старшей Соученицы. Нижайше прошу Учителя дать на то свое соизволение.

Лучше всех ученика понимает его наставник.

Тунтиань открыл рот, но не смог произнести ни слова. Даос Дуобао всегда понимал его с полуслова; то, о чем Тунтиань не мог сказать вслух, и то, чего Тунтиань не мог сделать сам, он всегда был готов исполнить ради Учителя. И сейчас он поступил так же — решительно и без колебаний, увидев корень разногласий, он собственными силами оборвал дурные плоды кармы ради своего наставника.

Как же он мог проявить черствость к столь преданному ученику?

— Раз так, почему бы не назначить двух первых учеников? — подала голос молчавшая до этого Юйчэнь. — Если говорить о силе, то этот младший соученик уступает мне; но если говорить об управлении делами, то я уступаю ему.

— Зачем терзаться выбором между двумя путями, если можно попытаться найти способ сохранить оба?

Дуобао оцепенел и повернул голову, глядя на стоявшую рядом девушку. Подобные речи казались невероятно наивными и в то же время… бесценными. Он мог бы привести с десяток причин, чтобы опровергнуть её абсурдную и смешную идею, но потерпел поражение перед её чистым, неизбывным взглядом.

Что ж, проиграть и впрямь было не стыдно.

Тунтиань громко рассмеялся. Для Святого, в чьей груди по-прежнему пылал огонь дерзкой юности, подобные еретические выходки были абсолютно приемлемы.

— Пусть будет так, это прекрасно!

Глядя на то, как число подписчиков с трудом ползет вверх, он по-прежнему не видит ни единого комментария.

Неужели это кто-то читает?

Эх, жизнь трудна, я… пойду читать книги и готовиться к экзаменам.

Если будут какие-то обновления, я, пожалуй, синхронизирую их в описании.

[Небольшая сценка]

Дуобао перед уходом с поста главного ученика: «Я отказываюсь лысеть, пора подавать в отставку и сбрасывать груз».

Дуобао после отказа: «Черт побери, и такое бывает?»

[Об изменении глав от 5.6]

Этой ночью я погрузился в сон и внезапно увидел даоса в янтарно-желтых одеждах, прибывшего верхом на журавле среди облаков. Его бессмертный облик был столь изящен, а красота — столь отрешенной от мира, что я невольно потерял дар речи и захотел испросить у Бессмертного Путь к Бессмертию.

Однако я заметил загадочную улыбку на губах даоса.

В мгновение ока трехфутовый черный меч очутился у моего горла. Мои ноги затряслись, и я не смел произнести ни слова.

А затем услышал легкий смешок у самого уха, от которого по спине побежали мурашки. Я был близок к обмороку.

— Ха, береги себя.

Когда я проснулся ото сна и попытался постичь прошлое, то понял, какую ужасную ошибку совершил.

В связи с этим текст был исправлен QAQ.

Двадцать четыре моста под лунной ночью в лунном свете.

Лунный свет лился чистым серебром, звезды рассыпались по небосводу.

По горной тропе Куньлуня бок о бок шли Юйчэнь и Дуобао. Дойдя до крутого поворота, даос естественным образом развернулся полубоком и протянул Юйчэнь руку. Его пальцы были длинными, а на ладонях лежал едва заметный слой тонких мозолей.

Заметив взгляд Юйчэнь, даос слегка улыбнулся:

— Ночная дорога трудна, лучше проявить осторожность.

Юйчэнь бросила на него долгий взгляд, но ничего не ответила, лишь легко опустила руку на ладонь даоса. Точеные пальчики девушки были белыми и гладкими, словно нефрит, а кожа излучала чистое сияние, совсем не напоминая руку того, кто привык сжимать рукоять меча.

http://bllate.org/book/23046/2462753