Готовый перевод The Villain Begs Not to Die [Quick Transmigration] / Злодей, которого молят не умирать [Быстрое прохождение]: Глава 12

Хемера забрал Цзяня и покинул Храм Света. Поверженный бог тьмы в смятении бежал, а остальные так и остались стоять на коленях во дворе, не в силах прийти в себя от потрясения.

Хавилот первым поднялся на ноги. С того самого момента, как он увидел, что Цзянь жив, его душа словно покинула тело. Даже услышанная следом великая тайна не поразила его так сильно, как поцелуй бога света, запечатленный на губах Цзяня.

Опираясь на свой двуручный меч, он встал и невольно помог остальным, пребывавшим в оцепенении, вернуться в чувство. Люди постепенно поднимались. Хавилот огляделся и подошел к Аябеатрис, которая без сил опустилась на землю, пытаясь помочь ей встать.

Аябеатрис все еще находилась под впечатлением от встречи с самим творцом. Взгляд её был расфокусирован, по щекам непроизвольно текли слезы. Когда Хавилот подхватил её под руку, она рефлекторно вцепилась в его рукав.

— Ха... Хавилот... — прошептала она, глядя в пустоту, пока слезы продолжали катиться из её глаз. — Расскажи мне всё, как вы с Цзянем росли, расскажи мне всё...

Хавилот, чей взгляд был затуманен, на мгновение замер:

— К чему такие вопросы?

— Он назвал меня Ая... — Аябеатрис подняла заплаканное лицо. — Только мой учитель называл меня так. Я сирота, он подобрал меня и дал мне это имя. В этом мире только он мог так меня назвать.

Хавилот был потрясен до глубины души:

— Ты хочешь сказать...

— Я не знаю, я не знаю! — Аябеатрис в мучении покачала головой. — Поэтому прошу, расскажи мне, что происходит! Я схожу с ума, что здесь происходит!

Творец, сердце мирового древа — всё это казалось ей чем-то далеким и непостижимым. Сейчас для неё было важно лишь одно: понять, кто такой Цзянь и какую тайну он скрывает.

Лицо Хавилота побледнело, в глазах сменялись чувства. Он хрипло ответил: Хорошо, — и помог Аябеатрис подняться.

В этот момент к ним подошел военачальник королевства, ответственный за переговоры с храмом. Его глаза сияли возбуждением, в них читались расчет и хитрость.

— Господин капитан святых рыцарей, теперь, когда мы узнали такую важную тайну, пришло время изменить наши планы.

Хавилот ответил:

— Ничего менять не нужно. Свет... Господин Хемера однажды сказал, что боги не должны напрямую вмешиваться в дела существ нижнего мира. Столкнувшись с нашествием западных демонов, мы должны сами дать им отпор и уничтожить их.

В глазах генерала мелькнул блеск:

— Правила для богов установил сам господин Хемера. Раз уж он способен лично уничтожить бога тьмы, то будет ли он вмешиваться, зависит только от его желания.

Хавилот уловил в этих словах нечто опасное. Он остро взглянул на генерала:

— И что же, по-твоему, нужно сделать?

Генерал улыбнулся:

— Мы все видели, какое огромное влияние святой имеет на господина Хемеру. Раз уж вы, господин капитан, дружите со святым, вы наверняка сможете через него...

— Прошу прощения, — голос Хавилота стал жестким. — С чего вы взяли, что воля человека может влиять на суждения богов?

Видимо, не ожидая такого отпора, генерал застыл:

— Но ведь только что все видели, как господин Хемера, уважая волю святого, не стал сразу уничтожать бога тьмы...

— То была воля самого господина Хемеры, и к Цзяню она не имеет никакого отношения, — Хавилот пристально смотрел на него. — Ничтожные люди, зажатые в тисках божественного противостояния, — какую цену, по-твоему, нам придется заплатить? Больше никогда не смей при мне говорить об использовании его в своих целях.

***

Творец не вернул Цзяня в прежний Храм Света — то место было лишь обителью его божественной души. У него был свой дом.

Этот дом находился не в так называемом высшем мире, а прямо здесь, на континенте. В конце концов, он создал этот мир ради красоты и общения, и жить в безлюдных пустошах, как нынешние боги, для него было неприемлемо.

Уложив тело Цзяня на кровать из живых цветов и древесных стволов, Хемера сел рядом и закрыл глаза.

В пространстве сознания человек и система молча наблюдали за происходящим, погруженные в глубокое раздумье.

Цзянь Цзыянь: Сяо Цзю, скажи честно, я сделал что-то не так, что ты решил меня прикончить?

419: Хотя мне очень хочется сказать, что нет...

Цзянь Цзыянь: Ты думаешь, я в это поверю?

419 молчал. Теперь даже он начал сомневаться, не прогневал ли хозяин волю мира. Иначе как мир А-класса мог внезапно повыситься до S-класса?

Цзянь Цзыянь прищурился:

— Пока есть время, немедленно объясни мне, что это за классификация миров?

Он, обычно легкомысленный и язвительный, сейчас говорил таким тоном, что 419 ощутил необъяснимую дрожь. Хотя Цзянь был всего лишь его подопечным и не мог причинить ему вреда, система подсознательно его боялась.

— ...Всё так: в зависимости от сложности выживания и выполнения задач, перед запуском каждого мира система присваивает ему ранг. Самый низкий — D, самый высокий — S. D-ранг обычно используется для новичковых миров, например, твой первый мир репортера был D. А миры S-ранга встречаются только самым топовым исполнителям, — сказал 419. — Этот мир изначально оценивался как А-ранг, так как в оригинальном романе боги не появлялись, но присутствовала магия и прочие нереалистичные вещи.

Цзянь Цзыянь: Случались ли раньше такие резкие изменения сложности?

419: Это-то меня и сбивает с толку... Такого никогда не было. Не только у меня, но и в записях других систем подобных случаев не значится.

Цзянь Цзыянь усмехнулся:

— Значит, мне просто не повезло?

419 не посмел возразить.

Спустя некоторое время Цзянь Цзыянь снова спросил:

— Какие ранги были у миров, в которых я был раньше?

— Репортер — D, звездный мир — А, древний мир — B, шоу-бизнес — C, постапокалипсис — А, — ответил 419.

— Каждый мир выбирал ты. Каковы были критерии? Почему произошел переход с D сразу на A? — спросил Цзянь Цзыянь.

419 жалобно отозвался:

— У меня есть право выбора, но только из тех вариантов, что предлагает система выше. В первом мире ты получил высочайший балл, поэтому следующий был А-класса. Почему потом сложность снизилась — я не знаю.

Цзянь Цзыянь помрачнел, немного помолчал и, кажется, оставил 419 в покое:

— Впредь перед входом в мир сначала называй мне его ранг.

419 поспешно согласился. Увидев, что тяжелая атмосфера рассеялась, он обеспокоенно спросил:

— И что ты теперь собираешься делать?

— На всё воля случая. — Цзянь Цзыянь снова стал прежним, потирая подбородок и разглядывая Хемеру. Его взгляд напомнил 419 хитрого торговца, оценивающего товар. — Сложность возросла, но спасти ситуацию еще можно. Как думаешь, почему я так долго терпел издевательства в этом мире? Я раскусил его. Что с того, что он творец? До встречи со мной он был просто одиноким старым холостяком, прожившим невесть сколько десятков тысяч лет.

419: ...Хм? С чего это ты так уверен, будто сам давно перестал быть холостяком, друг мой?

— Хемера ведет себя как юнец, который только что влюбился и сам этого не осознает, — Цзянь Цзыянь снова улыбнулся своей лукавой лисьей улыбкой. — Мальчишки часто не знают, как любить. Ничего страшного, я его научу.

***

Цзянь погрузился в кошмар.

Ему снилось детство: мать пряталась с ним в человеческих поселениях. Она не могла скрыть свои эльфийские черты, не могла найти работу среди людей и бояться жить в многолюдных местах. Из-за войны и родов её силы истощились, они не могли вернуться в лес, иначе их растерзали бы звери или охотники.

Слабая эльфийка скиталась по миру с маленьким ребенком, не зная, как выжить. В те долгие годы Цзянь чаще всего слышал от матери слова о скорби по погибшему народу, разочаровании в боге света и ненависти к богу тьмы.

Она не была сильной эльфийкой. С детства избалованная отцом-королем, оставшись одна, она не знала, как противостоять этому миру. Она любила Цзяня, но была слишком измучена. Она не могла дать ему стабильной жизни, не могла успокоить его страхи и, в конце концов, скончалась, когда Цзянь еще не вышел из детского возраста.

Цзянь давно не видел мать во сне. Жизнь эльфов долга, забот много, и события многовековой давности стерлись из памяти. Но теперь мать снова пришла в его сон, её лицо было отчетливо видно. Она с печалью смотрела на него и произнесла:

— Цзянь, ты слишком разочаровал меня и свой народ.

В тот же миг Хемера резко открыл глаза.

Он посмотрел на свернувшегося на кровати человека, чье бледное лицо покрылось холодным потом, и слегка нахмурился. Он не понимал, что за беспокойство внезапно возникло в его сердце, просто инстинктивно не хотел видеть, как тот мучается.

Он протянул палец и коснулся лба Цзяня, осторожно вливая в его тело капли чистой божественной силы.

Спустя некоторое время состояние Цзяня не только не улучшилось, но он стал еще бледнее. Хемера убрал руку, глядя на свою ладонь в явном недоумении.

Когда Цзянь открыл глаза, он увидел именно эту картину. Его ресницы были влажными от пота, взгляд — туманным. Он увидел сереброволосое божество с золотыми глазами, сидящее рядом, и в его глазах на миг вспыхнула радость, почти детское обожание.

Но стоило божеству посмотреть на него, как это совершенно чужое выражение лица заморозило его радость, и она постепенно угасла.

Хемера наблюдал за переменами в его глазах и низким голосом спросил:

— Что ты сделал со своим телом? Ты — святой с врожденным телом света. Достаточно было поддерживать силу света в себе, чтобы сохранить жизнь, но теперь ты отторгаешь её. Это против правил.

Цзянь смотрел в пустоту:

— Будучи творцом, ты создал всё сущее. Разве ты не видишь?

— Цзянь, ты не должен так со мной разговаривать, — сказал Хемера. — На тебе моя печать, ты принадлежишь мне, хочешь ты того или нет. Покорись мне, и я дарую тебе долгую жизнь, вместо того чтобы умирать, как сейчас.

Он считал, что его искушение достаточно велико. Как может смертный отказаться от дара вечной жизни? Тем более, что цена — всего лишь послушание.

Услышав это, Цзянь больше не чувствовал гнева или разочарования. Лишь волна усталости накрыла его, словно он тонул в озере, ощущая медленное, удушающее страдание.

— Значит, для тебя моя ценность лишь в послушании? — голос его был хриплым, каждое слово давалось с трудом. — Я для тебя как прирученный питомец. Мои желания не важны, ты даешь мне то, что хочешь, и я должен покорно принимать это.

Хемера замолчал. Будучи и творцом, и богом света, он всегда встречал лишь благоговение и любовь. Никто никогда ему не перечил. Даже Цзянь, когда он был богом света, никогда не шел против него. Поэтому такое поведение Цзяня смущало и раздражало его.

Не дождавшись ответа, Цзянь горько усмехнулся и закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него всё рушится, словно в заброшенных руинах, и даже сила творца не могла остановить этот распад.

К чему человеку, которому осталось недолго, спорить об этом с великим творцом?

Видя его готовность спокойно ждать смерти, Хемера ощутил невиданное прежде беспокойство. Он встал, прошелся по комнате и снова замер.

— Я не понимаю, — сказал он. — Ты же был готов принять бога света? Почему с ним ты мог быть искренним, а со мной нет? Я сохранил его память, я и есть он.

— Ты ошибаешься, — тихо ответил Цзянь. — Я недостоин тебя, как недостоин был и бога света. Раз уж я умираю, не стоит тратить силы на то, чтобы принуждать умирающего — это не подобает твоему статусу. Отпусти меня, хорошо?

В глазах Хемеры вспыхнул гнев, взгляд стал ледяным.

— Раз знаешь, что это невозможно, не говори таких вещей, — отрезал он.

Цзянь не ответил. Он мучительно свернулся калачиком, не желая больше слышать голос Хемеры.

Хемера нахмурился. Он сделал шаг вперед, открыл рот, чтобы что-то сказать, но вдруг помрачнел и посмотрел на горизонт.

— Бог тьмы перестал соблюдать правила, — сказал он.

Услышав это имя, Цзянь всё же открыл глаза и посмотрел на него с оттенком сложной тревоги.

— Он уже почти перестал сопротивляться мне, но теперь начал поглощать другие божественные души. Как думаешь, почему?

Голос Хемеры был низким, в нем клокотал божественный гнев. Он даже не мог понять, злится ли он из-за того, что душа пытается бунтовать, или из-за того, что она посмела посягнуть на его собственность.

Хемера развернулся, собираясь уйти, но Цзянь окликнул его.

— Когда ты поглотишь бога тьмы... когда поглотишь все души, что ты намерен делать? — Цзянь пристально смотрел ему в спину.

— Стану собой, — ответил Хемера. — Этот мир меня не устраивает, пора навести порядок.

В этот раз он не стал запирать барьер, ведь весь мир был его клеткой. Даже если Цзянь покинет это место, бежать ему некуда.

Цзянь смотрел на его удаляющуюся фигуру, в глазах его застыла мертвая тишина.

***

Как только Хемера начал действовать, это стало подобно удару грома.

Даже не восстановив всю силу, он без труда подавлял слабых второстепенных богов. Они ждали его прихода, чтобы вернуться в главную душу — такова была их судьба.

Но бог тьмы, став сильнейшим из отколовшихся фрагментов, тоже начал поглощать другие души. С каждым поглощением их сила и способности переходили к нему. В те дни, пока Хемера медлил, он рос с невероятной скоростью.

Заметив, что Хемера наконец начал действовать, бог тьмы, только что поглотивший бога земли, открыл глаза и посмотрел вдаль.

— Хемера, ты не непобедим, — пробормотал он, в его глазах мелькнула решимость. — Теперь у меня есть причина бороться, и я не факт, что проиграю тебе.

В то же время Хемера, собиравшийся поглотить бога любви, посмотрел в сторону бога тьмы и холодно отвел взгляд.

— Не сопротивляйся, вернись, — сказал он охваченному страхом богу любви.

Нижний и высший миры снова погрузились в хаос, всё было точь-в-точь как тысячу лет назад.

***

— Я впервые увидел Цзяня, когда нам было по шесть лет, — Хавилот налил горячей воды и вложил в дрожащие руки Аябеатрис. — Тогда я был кандидатом в святые рыцари, а он — кандидатом в святые. Мы были маленькими детьми, но он казался гораздо взрослее.

Аябеатрис дрожащими губами отпила воды, стараясь вникнуть в его слова:

— Шесть лет... То есть, двадцать лет назад?

— Да, — кивнул Хавилот. — За двадцать лет он почти не покидал храм, все его выходы были записаны. У него физически не было времени, чтобы стать... твоим учителем.

Хотя Аябеатрис выглядела молодо, она была полукровкой — человеком и суккубом, и ей было уже за пятьдесят. Если бы её учитель был жив, ему было бы за семьдесят, и замаскироваться он бы не смог.

— Хавилот, ты изучаешь светлые искусства и не знаешь, что в темном мире существует множество запретных техник, — тихо сказала Аябеатрис. — Обращение возраста, переливание крови, даже смена расы... Если готов заплатить огромную цену, возможно всё.

— Смена... расы? — Хавилот был настолько потрясен, что на мгновение потерял дар речи. — Ты подозреваешь, что он...

— Я не уверена, я хочу спросить его лично, — слезы снова покатились по её щекам. — Учитель сказал мне в шестнадцать лет, что я могу себя защитить, и исчез в одну ночь. Я искала его очень долго. Если Цзянь — это действительно учитель...

Она рыдала, плечи её дрожали, Хавилот смотрел в пустоту.

Слишком много тайн указывало на одного и того же человека. Хавилот считал, что хорошо знает своего друга детства, но происходящее приводило его в замешательство. И всё же этот святой образ с легкой улыбкой всё глубже проникал в его сердце, причиняя невыносимую боль.

— Цзянь... — невольно сорвалось с его губ.

— У нас еще есть шанс...

Бум!

Грохот, сотрясший весь континент, ошеломил каждого. Хавилот и Аябеатрис потрясенно переглянулись и одновременно выбежали наружу.

Ослепительный золотой свет разливался с далекого горизонта, и направление, откуда он исходил...

— Лес Тоюэ, — Аябеатрис уставилась в ту сторону. — Этот заброшенный лес... он снова пробудился.

***

Поглотив бога любви, Хемера оказался в странном состоянии.

При поглощении душ их воспоминания сливались с его собственными. Десятки тысяч лет для него были лишь мигом, но память бога любви отличалась от других.

Нежное, жгучее, густое, сладкое чувство окутало его, заставляя теряться в этих незнакомых ощущениях.

В одно мгновение он просмотрел бесчисленные истории любви существ за те десятки тысяч лет, что существовал мир. Он стоял в замешательстве, медленно поглощаемый этим чувством.

Воспоминание о боге света, которое он считал незначительным, внезапно всплыло с особой ясностью.

Черноволосый черноглазый святой, благоговейно стоящий на коленях перед ним, предлагая ему свою верность и любовь.

Он обнимает его, они вместе читают книги в тихий полдень.

В моменты близости он полностью владел им, в тех черных глазах читалось замешательство, но взгляд, устремленный на него, был сосредоточенным и нежным.

Чем яснее становились эти воспоминания, тем острее Хемера чувствовал боль в сердце. Другие воспоминания вытесняли их.

Он смотрит, как взгляд Хемеры холодеет, как отданная любовь постепенно забирается назад.

Он решительно покидает созданное им убежище, отказываясь от его защиты.

Ради того, чтобы отпустить бога тьмы, он не колеблясь использует себя как приманку, а потом, глядя на него, выражает лишь разочарование и усталость...

Эти воспоминания, которые он считал недостойными внимания, внезапно с властной силой всплыли, захватив все его чувства.

Он впервые почувствовал боль в сердце, впервые ощутил страх, впервые осознал, что его чувства к этому человеку — это... любовь?

Чувство, оставленное богом любви, говорило ему, что это именно она.

Любовь...?

Это чувство, присущее лишь низшим существам, почему оно возникло у него?

Хемера изо всех сил пытался опровергнуть голос в своем сердце, подавить внезапную боль и грусть, но не мог. После слияния с богом любви он словно изменился до неузнаваемости. Он не мог понять, как мог быть так равнодушен к собственным чувствам, как мог произнести такие ледяные слова любимому человеку?

При мысли о том, как те черные глаза смотрели на него перед уходом, у Хемеры перехватило дыхание. Он невольно коснулся сердца.

Чувство, идущее оттуда...

Заставило его очнуться, словно от долгого сна.

В этот момент раздался грохот. Хемера сузил глаза. Он взглянул на нижний мир, его лицо мгновенно изменилось. Забыв об остальных душах, он исчез в мгновение ока.

После исчезновения эльфов Лес Тоюэ лишился защиты и был постепенно разъеден тьмой проклятых земель, превратившись в безжизненную пустыню из мертвых деревьев.

Вдоль дороги еще можно было увидеть увитые лианами дома на деревьях — следы жизни эльфийского народа, теперь похожие на город призраков.

Вспыхнули белый свет и черный туман. Хемера и бог тьмы одновременно прибыли в центр, откуда исходил золотой свет. Увидев друг друга, они не удивились, лишь обменялись полными отвращения взглядами и перевели взгляд на свою цель.

Это был... древний храм эльфов.

Как и мировое древо, храм был символом эльфов. Там не поклонялись богам, лишь хранилось сознание эльфийских королей, которое почти никогда не активировалось.

А если храм активировался, то была лишь одна причина — рождение нового короля эльфов.

Они одновременно застыли от изумления, так как, прибыв сюда, уже видели, кто перед ними.

Дурное предчувствие охватило их обоих. Они вошли в храм и увидели фигуру, стоявшую к ним спиной, коленопреклоненную в центре ритуального круга.

Стройный, с прямой спиной, с длинными черными волосами, рассыпанными по плечам, он излучал мягкое сияние.

Золотой свет круга постепенно погас, знаменуя окончание наследования, но мягкое свечение не исчезло — это был врожденный свет эльфов.

Новый король эльфов встал. Он повернул голову, открыв заостренное ухо и лицо, до боли знакомое богам.

— В далеком прошлом творец возложил на короля эльфов обязанность следить за тем, чтобы боги исполняли свой долг. Думаю, это правило действует и по сей день.

Король эльфов обернулся. Его белоснежная кожа излучала святое сияние, а кроваво-красная отметина на лбу знаменовала его нынешний статус.

Он равнодушно смотрел на двух богов, лицо его оставалось бесстрастным.

— Раз боги не любят мир, а любят лишь самих себя, то я исполню свой долг и, объединив страны континента, призову нерадивых богов к ответу.

Его взгляд скользнул по ошарашенному лицу бога тьмы и устремился прямо к величественному верховному божеству.

— Вы ведь согласны со мной, госпожа Гемера?

http://bllate.org/book/23016/2458609