Готовый перевод How to Be a Qualified Villain Boss / Как стать идеальным боссом-злодеем: Глава 18

Вэнь Цзин не стал долго раздумывать, доверившись интуиции, и бросился вперёд. Он стремительно покинул вершину, где стоял зал Даошань, удаляясь всё дальше и ускоряя шаг. Даже грохот ожесточённой схватки между Сюй Хуайшуем и реальным человеком Хуэйюнем, раздававшийся за спиной, не заставил его замедлить бег или хотя бы на мгновение обернуться.

Он преодолел бо́льшую часть земель секты Даньсюань и наконец остановился у глубокой бездны.

Непонятно было, каким образом образовался этот провал: казалось, будто чья-то гигантская рука нанесла свирепый удар прямо с небес, рассекши землю надвое и оставив после себя чудовищную трещину. Заглянув внутрь, нельзя было разглядеть дна; в темноте наступающей ночи пропасть казалась ещё более зловещей, напоминая врата в преисподнюю.

Не сбавляя шага, Вэнь Цзин прыгнул вниз. Его тело стремительно полетело в бездонную пасть, но, преодолев около ста метров, он почувствовал, как предчувствие опасности стало невыносимым. Не продолжая спуск, Вэнь Цзин резким движением призвал летающий меч и легко опустился на него.

В тот самый миг, когда он замер, из глубин пропасти хлынул обжигающий поток воздуха. Опоздай Вэнь Цзин хоть на мгновение, эта раскалённая волна запросто обратила бы его в пепел. И хотя ему удалось увернуться от потока, клубящееся внизу пламя, смутно различимое сквозь густой туман, в любой момент могло забрать его жизнь.

Вэнь Цзин отлично понимал, что эту ловушку ему преодолеть не под силу, но сдаваться здесь он хотел ещё меньше. Немного помедлив, он воззвал:

— Старший брат!

Огонь на дне бездны словно на секунду замер, но это больше походило на затишье перед броском в поисках более подходящего момента для атаки.

Не выказав ни капли страха, Вэнь Цзин мягко произнёс:

— Старший брат, это я.

Из глубины долго не доносилось ответа. Поняв, что просто так стоять и ждать нельзя, Вэнь Цзин решился и выпалил:

— Старший брат, я спускаюсь!

Пламя по-прежнему пылало внизу, но Вэнь Цзин, отбросив все страхи, стремглав ринулся вниз.

Наконец огонь отступил, когда до кончика носа Вэнь Цзина оставалось всего около дюйма. К тому моменту он уже весь промок от пота из-за невыносимой жары, а пряди волос на лбу слегка иссушились и завились. Врежься он с разгона прямо в это пламя, его участь вряд ли оказалась бы лучше участи даоса Сюаньци.

Но Вэнь Цзин знал, что с ним ничего не случится.

Его старший брат не позволит ему пострадать.

Прямо под огненной ловушкой в бездне скрывалась пещера. Вэнь Цзин приземлился внутри неё, и смертоносная ловушка, пустившая его, медленно сомкнулась за его спиной. Подняв голову, он в самой глубь пещеры увидел того, кого так жаждал отыскать.

Фигура человека тонула в полумраке, и его поза казалась пугающе чужой — точно так же, как в ту ночь месяц назад, когда Лу Сюэцзе сорвал с себя все маски перед его лицом, пробудив в сердце Вэнь Цзина неизъяснимый ужас.

Но чего именно он боялся?

С малых лет отличаясь смелостью, он благодаря своему знатному происхождению досыта насмотрелся на коварство и злобу. Поступок Лу Сюэцзе вовсе не должен был пугать его и тем более вызывать такой отклик в душе.

И всё же он испугался — по причинам, которые не мог толком объяснить даже самому себе.

Вэнь Цзин боялся человека перед собой точно так же, как боялся того ночного призрака месяц назад.

Но стоило Лу Сюэцзе заговорить, как вся эта чуждость и страх мгновенно испарились.

— Ты совсем жить надоел?

Вэнь Цзин услышал голос собеседника, в котором звучало лёгкое раздражение, словно тот упрекал его в пренебрежении собственной жизнью.

Этот тон был прежним, точно Лу Сюэцзе никогда и не покидал его. У Вэнь Цзина накопилось столько слов для Лу Сюэцзе, но после этой фразы он не смог вымолвить ни единого звука, и его глаза снова покраснели.

Глядя на выражение лица Вэнь Цзина, Лу Сюэцзе беспомощно вздохнул и произнёс:

— Я ведь всего лишь слово тебе сказал, с чего вдруг расплакался? Чего тут обижаться?

— Разве из-за этого слова обидно?! Нет, я вовсе не обижен! И я не плачу! Это старший брат ведёт себя из рук вон плохо! Вечно ты меня обижаешь! — выпалил Вэнь Цзин, так, будто целый месяц разлуки и отчуждения никогда не существовал.

Лу Сюэцзе тихонько рассмеялся, немного расслабив позу со скрещенными ногами, и прислонился спиной к каменной стене. В его голосе послышалась лёгкая усталость:

— Да уж, раз ты сам говоришь, что я вечно тебя обижаю, зачем тогда пришёл сюда? Неужели не боялся, что я просто прикончу тебя?

Тон Лу Сюэцзе оставался мягким, но в сравнении с прошлым месяцем в нём прибавилось прямоты — исчезла та туманная пелена, что вечно не позволяла Вэнь Цзину разгадать его намерения. Казалось, он больше вообще не собирался притворяться перед Вэнь Цзинем, и хотя Лу Сюэцзе говорил довольно суровые вещи, Вэнь Цзин от этого чувствовал себя лишь счастливее.

Стоя у входа в пещеру, Вэнь Цзин некоторое время нерешительно мялся, а затем, словно наконец приняв окончательное решение, произнёс:

— Думаю, я всё равно люблю старшего брата!

Лу Сюэцзе остолбенел.

Он покачал головой, словно не понимая, почему Вэнь Цзин говорит такое в подобной ситуации, и в то же время желая прервать его слова.

Но Вэнь Цзин не позволил ему вставить и слова.

— Старший брат, погоди, не говори ничего! — воскликнул он. — Ты вечно бросаешься упадническими словами, вечно заставляешь меня...

Вэнь Цзин поджал губы, и ямочки на его щеках, от которых у Лу Сюэцзе замирало сердце, стали совсем бледными.

— Но что бы ты ни говорил, я долго обо всем этом думал и непременно хотел сказать старшему брату. Пусть ты считаешь меня слишком наивным, пусть мои слова кажутся тебе смешными, но... но я всё равно хочу, чтобы ты выслушал!

Не дожидаясь ответа Лу Сюэцзе, Вэнь Цзин торопливо заговорил дальше, будто боясь услышать отказ:

— Старший брат, как ты и сказал, раньше я постоянно твердил, что люблю тебя, но при этом совершенно не пытался понять... Это моя вина, и ты имеешь полное право злиться на меня и ругать, только не... не говори больше таких слов!

В глазах Вэнь Цзина снова защипало от слёз, но на этот раз он не заплакал, как месяц назад, а, сжав зубы, произнёс:

— Я действительно люблю старшего брата! Это правда, правда, самая настоящая правда! Если ты мне не веришь, я постараюсь сделать так, чтобы ты поверил. Я буду стараться понять тебя и сделаю всё, чтобы ты по-настоящему улыбнулся. Поэтому умоляю, не говори... не говори, что это ложь.

Не говори такого.

Ему ведь тоже бывает больно.

Вэнь Цзин не плакал, но выражение его лица тронуло Лу Сюэцзе сильнее любых слёз.

В растерянности Лу Сюэцзе спросил:

— Но разве ты не ненавидишь таких людей?

По меркам праведных адептов поступки Лу Сюэцзе на самом деле не были чем-то из ряда вон выходящим — двое бродячих практикующих и мелкий чиновник из мирского государства, стоили ли они хоть чего-то? Даже доведись этому всплыть перед лицом секты, неужели старейшины стали бы изгонять своего лучшего ученика из-за троих мертвецов?

Это было исключено. В худшем случае Лу Сюэцзе заставили бы уединиться для медитаций и раскаяния — и то лишь для того, чтобы выказать уважение пострадавшим.

Однако поступок Лу Сюэцзе, казавшийся вполне заурядным, в глазах Вэнь Цзина выглядел чудовищным. Завышенные стандарты Вэнь Цзина, значительно превосходившие те, что были приняты у обычных адептов, попросту не позволяли ему мириться с подобным.

Лу Сюэцзе прекрасно это понимал.

Именно поэтому он не мог взять в толк, почему Вэнь Цзин, прекрасно осознавая, что Лу Сюэцзе вовсе не тот человек, которого он любит, а напротив — воплощение того, что он ненавидит больше всего на свете, всё равно неотступно тянется к нему.

Глубоко вдохнув, Вэнь Цзин с трудом выдавил из себя:

— Да... я действительно ненавижу тех, кто без разбору убивает невинных, и мне претит равнодушие к чужим жизням... Будь на твоём месте кто-то другой, я бы ни за что не стал с ним сближаться. Но...

Вэнь Цзин замолчал, и его голос стих, но в нём звучала неподдельная искренность:

— Но старший брат — не кто-то другой.

Он ненавидел других за подобные поступки и презирал других людей за то, что они их совершают.

Но старший брат — не другой.

Лу Сюэцзе вновь остолбенел.

Опустив взгляд, Вэнь Цзин тихо проговорил:

— Старший брат... я тоже далеко не такой прекрасный человек, как тебе кажется... Я ведь уже говорил, у меня тоже есть свои взгляды и принципы. Я всего лишь обычный человек, у меня есть те, кого я люблю, и те, кого я ненавижу...

Раз уж он так сильно полюбил старшего брата, разве мог он просто так взять и оттолкнуть его?

— К тому же я знаю: старший брат не кровожаден. Ты просто поленился искать лучший выход, поэтому и выбрал убийство.

Старший брат был просто холодным, а не склонным к резне маньяком. Вэнь Цзин давно должен был это понять.

Лу Сюэцзе озадаченно усмехнулся:

— Ты знаешь?

С непоколебимой уверенностью Вэнь Цзин ответил:

— Знаю!

Лу Сюэцзе снова погрузился в молчание.

Уставившись на него в тени, Вэнь Цзин произнёс:

— Поэтому, если в будущем что-то случится, позволь мне поломать над этим голову! Старшему брату не нужно думать о том, как поступить, и не нужно никого убивать — всю эту работу можешь переложить на меня!

Наверняка всегда найдётся лучший способ, и раз старший брат не хочет об этом размышлять, он сделает это за него.

— Старший брат... последние десять лет все хлопоты ложились только на твои плечи. Теперь позволь и мне хоть немного отплатить тебе!

В пещере долго царила тишина — так долго, что смелость Вэнь Цзина начала испаряться, а ладони покрылись испариной.

Наконец Лу Сюэцзе произнёс:

— Даже если я убил даоса Сюаньци, ты всё равно любишь меня?

— Я верю старшему брату, — ответил Вэнь Цзин.

Всего шесть простых слов — и на губах Лу Сюэцзе вновь появилась горькая, но беспомощная улыбка.

— Глупый мальчишка, — тихо вымолвил он. — Если бы ты с таким же упорством относился к остальным врагам, боюсь, тебя бы уже давным-давно прикончили.

Но разве не за это он так любил этого безрассудного, несгибаемого глупыша?

Лу Сюэцзе редко проявлял инициативу, и причиной тому была въевшаяся до мозга костей холодность. Вэнь Цзин же являл собой полную его противоположность: при всей своей честности он не обладал тем бездушным беспристрастием. Сталкиваясь с чужими взглядами, отличными от его собственных, он искренне пытался найти компромисс, а встречая препятствия на пути, никогда не выбирал бегство.Вэнь Цзин — именно тот человек, который, столько всего обдумав и во всём разобравшись, всё равно выбирает открытость и искренность.

Большинство хороших людей в этом мире кажутся таковыми лишь по глупости, но этот глупый парень кажется глупым именно из-за своей доброты.

Вряд ли он когда-нибудь встретит кого-то ещё после того, как упустил такого человека, верно?

Словно почувствовав смягчение в голосе Лу Сюэцзэ, Вэнь Цзин тоже немного расслабился и тихо пробормотал:

— Старший брат — не чужой человек! И не враг!

Этот маленький негодяй всегда был так наивен.

Но, к счастью, этот маленький негодяй, должно быть, наивен только с ним одним, так что, пожалуй, не случится никакой глупости, из-за которой его погубят враги.

Подумав об этом, Лу Сюэцзэ с усмешкой вздохнул и протянул Вэнь Цзину руку:

— А-Цзин, иди сюда.

Лу Сюэцзэ тихо произвел:

— Мне немного холодно.

Старший брат уже является практиком стадии Золотого Ядра, к тому же практиком, визуализировавшим два солнечных диска, с чего бы ему без всякой причины чувствовать холод?

Уж не ранил ли его только что истинный человек Хуэйюнь слишком сильно?

Вэнь Цзин испугался, слёзы, которые ещё мгновение назад крутились в глазах, испуганно отступили, и он поспешно подбежал к Лу Сюэцзэ, но никак не ожидал, что Лу Сюэцзэ широким жестом притянет его и заключит в объятия.

— Вот так, — лениво произнес Лу Сюэцзэ. — Теперь тепло.

Вэнь Цзин широко раскрыл глаза, и его лицо моментально покраснело.

Вэнь Цзин был очень тёплым.

Это правда.

Он всегда был похож на маленькое солнце, изо всех сил расточающее тепло окружающим, благодаря чему даже стоявший рядом Лу Сюэцзэ почувствовал тепло.

Но Лу Сюэцзэ обнял Вэнь Цзина вовсе не потому, что хотел стать ближе к этому теплу, а потому, что не хотел, чтобы Вэнь Цзин видел выражение его лица.

— А-Цзин, ты хочешь узнать меня получше, верно? — произнес Лу Сюэцзэ. — Тогда я расскажу тебе одну историю.

Тридцать шесть лет назад в одной крестьянской семье в деревне на границе государства Чу родился мальчик.

Семья не была ни богатой, ни бедной. Они много лет молили о сыне, и вот теперь у них родился мальчик — это должно было стать величайшей радостью, но в этот момент в их дом пришел даос.

Я наблюдал за изменениями небесных тел и последовал за Звездой-Демоном, и только тогда обнаружил, что эта Звезда-Демон упала в здешних местах! Я вижу, что черты лица этого ребенка необычны, полагаю, в него вселилась Звезда-Демон! Хоть сейчас это и незаметно, боюсь, в будущем всё изменится! Отдайте этого ребенка мне, чтобы я отвел его во Врата Бессмертных и изгнал из его тела Звезду-Демона, что можно считать дарованием ему великой благодати!Для этой крестьянской семьи самым великим человеком, которого они видели за всю свою жизнь, был слуга из поместья землевладельца. Откуда им было знать бессмертных учителей вроде этого даоса, прилетевшего на трехцветной тыкве?

Поэтому крестьяне поверили ему с первого же мгновения.

Хотя в глубине души они всё еще не хотели расставаться со своим ребенком, но вместо того, чтобы насильно удерживать его в этой деревне и обрекать на судьбу ничтожного простолюдина, чья жизнь подобна плавающей ряске, было куда лучше отправить его в обитель бессмертных, чтобы он тоже стал учителем бессмертных.К тому же, пророчество об зловещей звезде внушало крестьянам страх, поэтому они, скрепя сердце, передали новорожденного младенца прямо в руки бессмертного учителя.

Однако по какой-то причине бессмертный учитель, уже взявший ребенка на руки, в конце концов вернул его крестьянам.

— Сейчас время еще не прило! — так сказал учитель крестьянам. — Только что я высчитал, что наша с ним связь учителей и учеников должна завязаться не сейчас. Лучше я приду за ним через несколько лет!

Сказав это, бессмертный учитель оставил крестьянам немного серебра и наказал ни в коем случае никому об этом не рассказывать, после чего бесшумно улетел, неизвестно куда направившись.

Обретя надежду, крестьяне, разумеется, были вне себя от радости и стали заботиться о младенце еще усерднее, окружая его всевозможной заботой и уповая на возвращение бессмертного учителя.

Всё, казалось, шло к лучшему, и если бы всё развивалось гладко, то это наверняка не привело бы к последовавшим за тем событиям.

Но много ли на свете вещей, которые происходят так, как желают люди?

Месяц спустя младенец открыл глаза. Крестьянин обрадовался в душе, но вглядевшись, издал полный ужаса вопль! Вместо глазных яблок в двух пустых глазницах младенца тускло горело золотое пламя!

Крестьянка горько зарыдала.Вспомнив слова бессмертного учителя о зловещей звезде, она преисполнилась страха перед ребенком — теперь она относилась к нему как к грозному стихийному бедствию, и от прежней материнской любви не осталось и следа.

Крестьянин же терзался сомнениями, поскольку слышал, что на свете действительно рождаются люди, чья внешность отличается от обычных людей, и все они в итоге становятся выдающимися личностями. Быть может, их ребенок — тоже такой великий человек?

Но крестьянка окликнула его:

— Ты забыл?Бессмертный учитель же ясно сказал — Демоническая звезда!Он ведь зловещая звезда!!

Крестьянин поверил ей.Тогда он схватил кухонный нож и бросился на зловещую звезду, намереваясь поскорее покончить с ним.

Но крестьянка остановила его со словами:

— Если ты убьешь его, то что мы ответим, когда в будущем придет учитель?

Поразмыслив, крестьянин понял, что она права, и ему пришлось с досадой опустить нож.Однако эту зловещую звезду ни в коем случае нельзя было оставлять дома, поэтому супруги, пошептав друг с другом, отнесли младенца на заднюю гору. Там водилось множество диких зверей, и даже взрослому мужчине приходилось соблюдать величайшую осторожность; стоило младенцу оказаться в тех местах, как не прошло бы и ночи, как его разорвали бы и сожрали хищники. В таком случае, если в будущем снова явится бессмертный наставник и станет расспрашивать, они смогут заявить, будто дикий зверь утащил ребенка и съел его.

Крестьянин все отлично придумал, но их жгло новое разочарование, ведь больше месяца назад в эту заднюю гору забрёл одинокий белый волк, и они угодили в точности на территорию этого зверя, подбросив туда младенца.

Одинокая волчица неведомо откуда пришла и неведомо что пережила. Когда она обнаружила младенца, шел ровно второй месяц с тех пор, как она потеряла собственное дитя. Сердце ее переполняло горе, и она с трепетом и величайшей заботой стала растить человеческого малыша как своего собственного; ее ничуть не пугали его необычные, не похожие на человеческие глаза, и она выхаживала ребенка на протяжении четырех долгих лет.

Четыре года спустя волчица сильно ослабела. Раньше ей стоило лишь залечь на месте, чтобы внушать трепет всей горной чаще, а уж взмывать в небеса и проваливаться сквозь землю было для нее проще простого, теперь же лицо ее осунулось от болезни, и даже передвигаться ей стало невероятно трудно.

Как раз в это время один из деревенских охотников положил глаз на белоснежную шкуру волчицы, желая выручить за нее огромные деньги. Не ведая истинной силы зверя, эти безумцы собрали отряд и отправились на заднюю гору. Долго просидев в засаде, они наконец подстерегли волчицу в тот момент, когда она несла пищу ребенку, и пустили в нее стрелу.

При своих способностях волчица вполне могла бы увернуться, но она почему-то не стала этого делать.

И тогда стрела пронзила ее глазницу, убив зверя на месте.

Ликуя и пританцовывая, они унесли мертвую волчицу с собой, но на пути с горы повстречали маленького ребенка в не по росту великих одеждах. Увидев в их руках тело волчицы, мальчик внезапно бросился вперед, издавая нечленораздельные крики и пытаясь отнять у них зверя.

Охотники и в грош его не ставили, принявшись гневно бранить малыша, а напоследок и вовсе оттолкнули его ударом ноги, словно какого-то безумца.

Ребенок упал на землю, закрывавшие лицо длинные пряди волос растрепались, обнажив грязное личико, его нечеловеческие глаза и полыхающий в них чужеродный огонь.

Охотники смертельно испугались, но вдруг раздался чей-то окрик:

— Это же исчадие зла! Если позволить этой нечисти и дальше оставаться здесь, она непременно навлечет бедствие на нашу деревню!

Мальчик посмотрел в сторону того, кто подал голос.

Он помнил этого человека. Четыре года назад этот человек точно так же ласково смотрел на него, баюкал и просил называть себя папой.

Но теперь лицо того человека исказилось; он смотрел на него с ненавистью и ужасом, и в его глазах ясно читалось лишь одно: почему ты до сих пор не сдох?

— Почему ты до сих пор не сдох?

— Почему она должна была умереть?

Ведомые этим человеком, охотники бросились на него толпой, обрушивая град ударов кулаками и ногами. Очень скоро они избили мальчика так, что он едва дышал, но в этот миг в его голове крутилась лишь одна мысль: эти люди просто отвратительны — мало того, что они отняли у него матушку, так еще и порвали одежду, которую она ему подарила!

В конце концов в охотниках взысела жалость к малому ребенку, и когда он уже был при смерти, они, не обращая внимания на подстрекания крестьянина, остановились и спустились с горы. Крестьянин же, чувствуя беспомощность и боясь выдать себя перед охотниками, был вынужден последовать за ними.

— Лишь только лишившись защиты этой белой волчицы, это отвратительное исчадие зла наверняка сразу же окочурится, верно?

Так думал крестьянин.

Однако никто и помыслить не мог, что малыш, переведя дух, поплёлся следом за ними вниз с горы. Он воочию видел, как они, распевая песни и хохоча, содрали с белой волчицы шкуру, выпотрошили ее, искрошили мясо и порубили кости, сварив густой суп, которым они поделились друг с другом.

Мальчик не двинулся с места, не бросился вперед и не выказал никаких иных эмоций. Он лишь молча смотрел, безмолвно запечатлевая лица этих людей, запоминая их дома, а затем повернулся и ушел обратно в гору.

Он просидел неподвижно пол ночи, снова и снова перебирая в уме то, что мог бы сделать.

Но нет, он был не в силах сделать ничего. Он был слишком слаб.

Почему же он, такой слабый, не умер, а его матушка погибла?

Он думал об этом, и его сердце пронзала боль.

Впервые в жизни он почувствовал, как в груди поднимается искажающая его ярость и пронзающая сердце боль.

Но он не понимал, откуда берется эта тоска, разрывающая его внутренности на части.

Это потому, что он заболел?

Или потому, что он умирает?

Ночь стояла темная, беззвездная и безлунная.

Он думал о многом-многом: и о ласковом голосе, услышанном в момент появления на свет, и о пронзительных криках, и о взглядах, полных ненависти и страха, когда он открыл глаза; и о белой волчице, что склоняла голову и роняла слезы, прижимая его крошечное тельце к мягкой шерстке на груди из страха, что он хоть капельку замерзнет; и о том котле с мясом, и о тех раскатистых голосах… Наконец все это заглушил один-единственный крик:

— Он же исчадие зла!

http://bllate.org/book/23011/2458307