Готовый перевод The Iron Triangle Guards a Loyal Minister / Хань Сун: Железный треугольник спасает Юэ Фэя: Глава 10

Хунли посмотрел на открытые и честные лица троих мужчин, его сердце слегка дрогнуло, и он медленно кивнул:

— Раз вы так говорите, я могу быть спокоен.

Он подошел к столу, взял сверток с бумагами:

— Вот проект новых реформ, составленный мной, взгляните-ка.

Документы перешли в руки троих военачальников. При свете свечи они прочли несколько крупных строк: «Слияние подушного налога с земельным», «Перечисление надбавок на усушку и утруску в казну», «Обязать чиновников и шеньши наравне нести повинности и платить налоги». Юэ Фэй хоть и не был силен в словесности, но сразу понял, что эти пункты бьют в самый корень проблемы: слияние подушного налога с земельным переносило налог на души в земельный реестр, заставляя владельцев больших надединий платить больше, а безземельных — меньше, что в точности отвечало принципу справедливого налогообложения; возвращение надбавок на усушку и утруску казне переводило в государственную казну те сборы, которые местные чиновники взимали сверху при сборе налогов (потери при переплавке серебра в слитки), пресекая чиновничье казнокрадство; а требование обязать чиновников и шеньши наравне нести повинности и платить налоги и вовсе разрушало привилегии землевладельческой знати на освобождение от налогов и повинностей. Каждое слово здесь было подобно острому мечу, призванному вырезать гнойники многолетних язв Великой Сун.

— Обязать чиновников и шеньши наравне нести повинности и платить налоги… — Лю Ци провел кончиком пальца по этой строчке, слегка нахмурившись. — Боюсь, этот шаг вызовет яростное сопротивление по всей стране. Шеньши и придворные чиновники тесно переплетены корнями и ветвями; как только это затронет их корыстные интересы, они наверняка поднимутся единым фронтом.

— И не только сопротивление, — грубым голосом произнес Хань Шичжун. — Эти люди пойдут на смерть! Вспомните, как в былые годы реформы Ван Аньши потерпели крах на полпути именно потому, что задели интересы шеньши.

Хунли предвидел это заранее и спокойно ответил:

— Именно поэтому я должен полагаться на вас! Провал реформ Ван Аньши объяснялся не тем, что законы были плохи, а тем, что их исполнение хромало, и особенно тем, что не удалось сокрушить сопротивление групп привилегированных интересов. Теперь же у меня есть вы, держащие в руках военную власть, Павильон Чистого Vетра, надзирающий за чиновниками, и Хэшэнъюань, обеспечивающий финансовую поддержку — это самый подходящий момент для проведения новых реформ. Если не искоренить старые язвы сейчас, то когда Поднебесная успокоится, влияние этих богатых землевладельцев станет еще необъятнее, и тогда пытаться что-то изменить будет трудно до небес.

Он посмотрел на Юэ Фэя:

— Пэнцзюй, в твоем войске большинство — выходцы из крестьянских семей, и кто как не они знают всю горечь налогов? Если новые реформы будут проведены, их родные смогут платить меньше налогов и оставлять себе больше зерна, и разве воинам, сражающимся на передовой, не станет спокойнее на душе?

Юэ Фэй вспомнил тех крестьян, что насмерть замерзали суровыми зимами, вспомнил упоминания в солдатских письмах о том, что жестокие налоги страшнее тигров. Его кадык судорожно дернулся, и он тяжело кивнул:

— Ваши слова сущая правда, Ваше Величество. Девять из десяти воинов моего подчинения ушли в армию потому, что дома не было земли и они не могли вынести поборов. Если новые реформы позволят родным в их родных краях зажить хорошей жизнью, они будут защищать проведение этих реформ до последнего, даже если их тела обратятся в прах.

— Отлично! — Хунли хлопнул в ладоши. — Имея за спиной воинов трех армий, о чем нам беспокоиться, разве реформы могут не удасться?

Тон его разговора резко изменился, сделавшись тяжелым:

— Но если поступить так, то Северный поход, боюсь, придется отложить; если же поступить иначе, влияние шеньши неизбежно взлетит до небес, и в дальнейшем обуздать их будет уже невозможно.

Юэ Фэй на мгновение умолк, его взгляд упал на карту Центральных Равнинок — туда, где покоятся души бесчисленных его боевых товарищей и где живет мечта всей его жизни о восстановлении страны. Но он прекрасно понимал, что слова государя не были пустыми: если основа окажется непрочной, то даже отвоевав утраченные земли на время, в конце концов возведешь город на зыбучих песках, и удержать его надолго не удастся.

— Подчиненный понимает, — медленно произнес он, и в его голосе прозвучало некое облегчение. — Северный поход, безусловно, важен, но если из-за спешки в тылу начнется смута, это лишь предаст кровь и жизни миллионов солдат. Упорядочение, задуманное Вашим Величеством, рассчитано на долгие годы.

Хань Шичжун, хоть и отличался горячим нравом, сейчас тоже успокоился:

— Пэнцзюй говорит верно. Старик думал только о том, как перебить золотых псов, но не учел, сколько кривых дорог скрывается за этим. Раз уж нужно вырвать корень с корнем, то что плохого в том, чтобы опоздать на год-полтора? Лишь бы заставить этих шеньши выхаркнуть кровь и дать простому народу зажить хорошей жизнью, подождать подольше — оно того стоит!

Лю Ци кивнул в знак согласия:

— Ваше Величество обладает глубоким и дальновидным умом. У меня дома хоть и есть скудное имущество, но я знаю истину: если не будет кожи, на чем станет держаться шерсть? Если реформы пойдут на пользу государству и народу, не говоря уже о том, что пострадают лишь скромные земельные надеды, я готов без колебаний отдать все до последнего гроша, даже если это приведет к разорению семьи.

Хунли посмотрел на открытые и искреншие лица троих мужчин, и на сердце у него стало тепло. Больше всего ему была нужна именно эта способность понимать общую картину и преданность высшему долгу.

— Раз вы способны это понять, я спокоен. — Он подошел к столу и взял три заблаговременно составленных документа. — Вот устав набора в войска и методы их тренировки, возьмите и изучите тщательно. К набору людей подходить строго: происхождение должно быть чистым, здоровье крепким, а волю испытывать особо — трусливых и боящихся смерти не брать, ловкачей и приспособленцев не оставлять. Обучение солдат вести жестко: тренировать не только владение мечом, копьем и искусством верховой езды, но и построение в ряды, маневрирование и повиновение командам. Мне нужна не сбродная толпа, а свирепые тигры и волки, способные смести все на своем пути.

Трое приняли документы и при свете свечей углубились в чтение. Они увидели не только конкретные критерии набора рекрутов, но и совершенно новую систему тренировок, расписанную с мельчайшими подробностями: от ежедневного распорядка дня и питания до отработки тактических построений и правил наград и наказаний. Кое-где даже имелись пометки: «можно заимствовать старые методы Армии Юй» или «можно внедрить тактику генерала Ханя при Хуантяньдане», — что явно свидетельствовало о том, сколько труда вложил государь.

— Раз Ваше Величество продумал все до такой степени тщательно, мы, ваши слуги, непременно все исполним точь-в-точь, — с твердостью в голосе произнес Юэ Фэй, убирая бумаги.

— И еще одно дело, — Хунли перевел взгляд на Юэ Фэя. — Армия Юй, что находится под твоим началом, отличается строжайшей дисциплиной и сокрушительной боевой мощью, она — образец для всех войск Великой Сун. Я намерен отобрать из твоего войска сотню-другую опытных командиров и офицеров, чтобы они отправились инструкторами в новую армию и вдохнули душу Армии Юй в это новое соединение императорской гвардии.

Юэ Фэй без колебаний ответил:

— Подчиненный немедленно отберет лучших воинов и будет всецело повиноваться воле Вашего Величества.

Ночь становилась всё глубже, свечи в Зале Радостного Сердца освещали четыре фигуры, отбрасывая длинные тени на холодные каменные плиты пола. Холодный ветер за окном все так же завывал, но казалось, он уже не мог остудить ту единую и острую решимость, что сплотилась в чертогах.

— Ступайте все, — Хунли махнул рукой. — Время не ждет, готовьтесь усердно, а если возникнут какие-либо трудности — докладывайте в любой момент.

— Ваши подданные удаляются, — трое низко поклонились и повернулись, чтобы выйти из зала.

Снег на дворцовой дорожке уже превратился в твердый лед, и при ходьбе по нему раздавался глудой хруст. Хань Шичжун выдохнул облачко пара и взглянул на усыпанное звездами небо:

— Похоже, впереди у нас хлопот невпроворот.

Лю Ци поплотнее запахнул воротник:

— Хлопот, но стоящих. Смотреть собственными глазами, как Великая Сун мало-помалу обретает твердость — ради этого не жалко и насмерть устать.

Юэ Фэй поднял взгляд к северу: ночное небо там было затянуто тучами, звезд не виднелось, но казалось, будто сквозь мрак слышится рев несущейся Хуанхэ и виден обагренный кровью закат над Чжусяньчжэнем. Он крепче сжал в руке документ, и кончики его пальцев от напряжения побелели.

— Идемте, — глухим голосом произнес он. — Пусть братья взбодрятся: хорошие дни уже близко.

Трое шли плечом к плечу, их силуэты, вытянутые светом дворцовых фонарей, шаг за шагом удалялись от величественного Зала Радостного Сердца, направляясь к тем землям, которые им предстояло защищать и пересоздавать ценой собственной крови и верности. А в Зале Радостного Сердца Хунли по-прежнему стоял перед картой, и его палец скользил по каждому дюйму земли Цзяннани, а взгляд был глубок, как ночная тьма. Он знал: это противостояние с шеньши, с Золотой Империей Цзинь и с многолетними язвами только-только начиналось.

Несколько дней спустя, как только Цинь Хуэй переступил порог тюрьмы Управления императорского города, пронизывающий холодный ветер ворвался ему за воротник, принеся с собой пробирающую до костей сырость, свойственную погоде после снегопада. Он плотнее запахнул тяжелую шубу из соболя, его лицо казалось бледным от полумесячного заточения, а в глубине глаз таилась сдавленная злоба. Едва он уселся в карету, возвращаясь в поместье, как управляющий поспешно подбежал к нему и зашептал что-то на ухо, отчего брови министра нахмурились еще сильнее, а суставы пальцев добела сжали деревянный поручень.

По возвращении в поместье в теплой гостиной уже собрались с десяток человек — все они были ключевыми фигурами партии мира: товарищ министра чиновно-распорядительного приказа Ван ЦыWэн, товарищ министра финансов Ли Чуньнянь, цензор Ло Жуцзи и другие. Увидев входящего Цинь Хуэя, все спешно поднялись на ноги, и тревога с негодованием на их лицах почти выплескивались наружу.

— Ваша светлость! Наконец-то вы вернулись! — первым бросился вперед Ван ЦыWэн дрожащим голосом. — За эти полмесяца при дворе едва не перевернулось всё вверх дном!

Цинь Хуэй опустился в кресло из ценного дерева, принял из рук служанки чашку с горячим чаем, отпил глоток и лишь затем медленно поднял глаза:

— Говорите, что там натворили государь с Цзи Юнем и Хэ Шэнем?

— Ваша светлость, вы и не представляете, что творилось во дворе те дни, неслыханное дело! — заговорил Моци Се, чей голос дрожал от возбуждения. Он принялся в красках расписывать, как во Дворце Чуйгун были отвергнуты послы Цзинь и как от гнева едва не лишился чувств Ваньянь Гао, особо выделив басни Хунли про «вещий сон». — Государь заявил, будто Великий Предок Золотой Империи явился ему во сне и потребовал вернуть земли, отдать обратно двоих императоров, да еще объявить себя вассалом и платить дань! Это же… это же чистейшее безумие!

Ван ЦыWэн закивал так часто, что чашка в его дрожащих руках заходила ходуром:

— И не просто безумие! Эти двое, Цзи Юнь с Хэ Шэнем, форменные уличные бродяги! На глазах у послов Цзинь они бросались проклятиями и клятвами, превратив судьбы двух держав в шутку, да еще заявляли, будто заставят цзиньского императора работать «смотрителем нужников», — от таких речей у старого слуги волосы вставали дыбом! Они в каждом предложении ссылались на законы, но выворачивали всё наизнанку по собственному произволу, даже ваше заключение в тюрьму Управления императорского города они преподнесли как «личный пример защиты законности»! Разве это государственные дела, форменная базарная ругань!

Ли Чуньнянь побледнел и подхватил:

— Самое страшное — это сам государь. Раньше он хоть и питал подозрения к военачальникам, но все же оглядывался на общую обстановку переговоров о мире, а теперь и вовсе перестал сообразовываться с какими-либо рамками! Послы Цзинь потребовали голову Юэ Фэя — он в ответ прислал собачью голову из лавки собачьего мяса; послы давили на мир — а он выдвинул абсурдное требование, чтобы Юэ Фэй с пятисоттысячной армией «перешел на сторону Сун». Они даже позволили старым частям Армии Юй открыто собраться, а Хань Шичжун и Лю Ци снова держат в руках военную власть — это явный разрыв всех отношений! И при этом он преподносит всё с таким видом, будто вершит великую справедливость, да еще прикрывается «вещим сном Великого Предка», заявляя, будто тот приказал цзиньцам вернуть двоих императоров, отдать земли, выплатить военные расходы и покориться в качестве вассалов! А Цзи Юнь с Хэ Шэнем подпевают рядом, заявляя, что «идти против воли предков — значит проявить нечестивость и непочтительность», — и загнали послов в такой тупик, что те онемели!

— Вещий сон Великого Предка? — Цинь Хуэй с силой опустил чашку на столик, так что брызги чая полетели в стороны. — И этот бред он смог выдумать! Разве это мирные переговоры с цзиньцами, это же форменное принуждение к войне двух стран!

Ван ЦыWэн с заплаканным лицом простонал:

— Страшнее всего то, что государь действительно вернул военные власти Хань Шичжуну и Лю Ци, а старые ветераны Армии Юй собрались в Линьане, их, говорят, уже свыше тридцати тысяч!

Остальные наперебой подхватили его слова, охваченные страхом:

— Старый лис Цзи Юнь целыми днями таскал послов любоваться пейзажами, а на деле затягивал время, тайком приказав людям Павильона Чистого Ветра отрезать нас от всякой связи с послами!

Цинь Хуэй молча слушал, и лицо его становилось все мрачнее. Он полагал, что Чжао Гоу — всего лишь трусливый и подозрительный правитель, которым можно легко манипулировать и управлять двором, но он никак не ожидал, что тот прибегнет к столь решительным методам и при этом привлечет двух этих «чужаков» — Цзи Юня и Хэ Шэня, — чтобы с помощью бесстыдных уловок разрушить все расставленные им за долгие годы сети.

— Кучка никчемных глупцов! — Цинь Хуэй резко оборвал жалобы низким окликом. — Чего вы испугались? Это же просто дешевые балаганные трюки!

Он встал, заложил руки за спину и подошел к окну, глядя на присыпанные остатками снега сливовые ветви в саду, и в его глазах блеснула жестокость.

— Пусть Ваньянь Гао сейчас и лишился чувств от гнева, но раз Чжао Гоу так оскорбил Великую Цзинь и высказал столь бесстыдные и нелепые речи с наглым видом, публично унизив цзиньского императора, Цзинь непременно придет в ярость. Как только цзиньская конница подойдет к реке, посмотрим, посмеет ли этот Чжао Гоу и дальше вести себя так заносчиво!

В первом месяце двенадцатого года Шаосин снег в Линьане полностью растаял, и глада крепостного рва заиграла рябью, но это не могло скрыть скрытых подспудных течений.

В постоялом дворе Ваньянь Гао смотрел в бронзовое зеркало, поглаживая все еще синячное лицо — багровый след от рвоты во Дворце Чуйгун, казалось, все еще горел на его горле. В эти дни он несколько раз посылал людей на разведку, но доходившие вести оставались смутными: император Южной династии сидит взаперти в Зале Радостного Сердца, к министрам не выходит; Юэ Фэй и другие не покидают своих резиденций, но в их дворах то и дело снуют вооруженные воины; даже те чиновники из партии мира, с которыми они тайком поддерживали связь, словно лишились душ — посланные им секретные записки уходили в воду без ответа.

— Ничтожества! Сборище ничтожеств! — Ваньянь Гао с яростью швырнул бронзовое зеркало об пол, и среди разлетевшихся осколков уставился на помощника. — Вы даже толковой вести добыть не можете, зачем вы мне нужны?

Помощник опустился на колени, прижимаясь лбом к холодному каменному полу:

— Генерал, агенты Павильона Чистого Ветра Южной династии следят слишком пристально, отправленные нами люди либо оказываются «приглашены» попить чайку, либо возвращаются в таком помрачении рассудка, что сами не помнят, что говорили. «Знаки внимания», которые этот Цзи Юнь присылает каждый день,громоздятся горами, но о мире — ни единого слова!

— О мире? — Ваньянь Гао горько усмехнулся, и в его глазах сверкнула злоба. — Раз император Южной династии столь бесстыден, о каком мире может идти речь? Передайте приказ: собирать вещи, завтра же с утра выступаем обратно в Чжунду! С меня хватит этой гнилой вони Южной династии!

Он думал, что, покинув эти места, он вырвется из невидимых сетей, но не подозревал, что Павильон Чистого Ветра расставил заставы на каждом шагу.

На следующее утро, едва кареты и кони цзиньского посольства выехали за ворота города Линьань, их преградил отряд людей из «Управления инспекций». Шедший впереди чиновник расплылся в подобострастной улыбке, держа в руках толстый свиток документов:

— Доброго пути, генерал Ваньянь! Согласно законам нашей династии, иностранные послы при выезде за пределы государства обязаны подвергаться досмотру сопровождаемого багажа во избежание провоза контрабанды. Таков порядок, и младший исполняет приказ, так что прошу генерала проявить снисхождение.

Ваньянь Гао в гневе отдернул занавеску кареты и увидел с добрый десяток солдат, окруживших их с бесстрастными лицами — было очевидно, что чиновники чинят препятствия намеренно. Сдерживая кипящую ярость, он процедил:

— Неужели в багаже этого вана найдется какая-то контрабанда?

— Генерал шутит, — чиновник продолжал улыбаться, но указал пальцем на повозки. — Просто вчера один торговец заявил о пропаже партии дани, и ее приметы очень схожи с несколькими сундуками, что сопровождают вашу светлость, так что младший не смеет относиться к этому спустя рукава…

Этот досмотр затянулся с раннего утра до полудня. Солдаты переворачивали все вверх дном, доставая шелка, чай и фарфор штука за штукой и неторопливо укладывая обратно, вытирая до блеска даже медные шляпки гвоздей на повозках, чтобы вглядеться в них. Помощник Ваньянь Гао несколько раз хватался за рукоять меча, но тот всякий раз останавливал его жестом: в пределах владений Южной династии применение силы привело бы лишь к еще большему ухудшению их положения.

Едва они выбрались за пределы Линьаня и добрались до берега реки Цяньтанцзян, как паром «некстати» сломался. Старый паромщик на причале, покуривая трубку, постучал по борту и со вздохом изрек:

— В последние дни бушевали сильные ветры и снега, в дне судна появилась щель, так что починить ее не удастся! Следующий паром? Прибудет лишь через три дня!

Ваньянь Гао посмотрел на широкую речную гладь и был готов сам переплыть ее верхом на коне, но мог лишь беспомощно смотреть, как на противоположном берегу паром бессмысленно курсировал взад и вперед туда-сюда — старый лодочник заведомо соврал о поломке.

На протяжении всего пути на север преграды сыпались одна за другой. То «обвал на горной дороге» заставлял делать крюк в сотню ли, то «эпидемия» запирала их на карантин на полдня на постоялом дворе, и даже лошади из свиты «случайно» заболевали, требуя лечения. Путь, который в обычное время занимал полмесяца, растянулся ровно на полтора месяца.

В то же время в Чжунду царила совсем иная атмосфера. Лазутчики, внедренные Павильктором Чистого Ветра в Золотой Империи Цзинь, непрерывным потоком отправляли во дворец «благие вести»: император Южной династии предается удовольствиям и забросил государственные дела; Юэ Фэй лишен воинской власти и скончался от тоски; партия мира овладела двором и готовится принять все условия, выдвинутые Великой Цзинь...

Цзиньский император Си-цзю-цзун восседал на драконьем троне, слушая принесенные гонцами «победные реляции», и уголки его губ искривились в самодовольной улыбке:

— Похоже, тот император Южной династии в конце концов оказался бесхребетной тварью. Хоть Ваньянь Гао и медлителен в делах, но задание выполнил. Передайте приказ: пусть по возвращении не спешит с докладом, а сперва отдохнет несколько дней.

Откуда ему было знать, что в ту самую минуту город Линьань переживает полное перевоплощение и перерождение.

На тренировочном поле за поместьем Юэ Фэя Армия Юй завершила воссоединение: ее ряды, насчитывавшие прежде тридцать тысяч человек, разрослись до ста тысяч, и воины по десяткам осваивали новые построения. Юэ Фэй в легких доспехах, с копьем в руках, лично показывал силу удара:

— Колющее движение должно быть быстрым, а отвод копья — уверенным! Помните, вы — душа Армии Юй, и вам нельзя расслабляться ни на йоту!

У края плаца Ван Гуй и Нью Гао производили смотр вооружения: новые доспехи, присланные Хэ Шэнем из Хэшэнъюаня, поблескивали холодным металлом, а изготовленные Министерством общественных работ арбалетные стрелыгромоздились горами. Нью Гаo взвесил в руке тяжелый меч и с ухмылкой произнес:

— Эта железная штуковина достаточно тяжела! Как придет весна, мы непременно проломим головы золотым псам!

В лагере Хань Шичжуна вновь введенные части бывшего подчиненного Чжан Цзюня проходили реорганизацию. Он расхаживал с нагайкой в руках, указывая на отстающих в строю солдат и гневно покрикивая:

— Выпрямить спины! Не позорьте меня! Отныне вы принадлежите Армии Ханя, а значит, у вас должна быть ярость Армии Ханя!

Находящийся рядом телохранитель с именным списком наперевес исключал из рядов непригодных солдат одного за другим, не проявляя ни малейшей жалости.

Лю Ци уделял еще больше внимания отработке маневров. Стоя на высокой платформе и глядя на меняющиеся внизу построения, он то и дело взмахивал флагом, внося коррективы:

— Левый фланг быстрее! Правый — держать ровно! Помните, только слаженность ведет к победе!

А в тайной горной долине на окраине Линьаня подготовка новой императорской гвардии шла полным ходом. Стандарты отбора рекрутов из устава Ци Цзигуана соблюдались неукоснительно: щуплые, с бегающими глазами, с татуировками на теле и городскими замашками отсеивались без раздумий. Оставшиеся солдаты поднимались до рассвета, бежали с тяжестями десять ли по горным тропам, а затем упражнялись с холодным оружием, в стрельбе из лука и строевой подготовке вплоть до появления луны на небе. Сотня с лишним командиров, присланных Юэ Фэем, обладали зычными голосами, а их ротанговые прутья со свистом рассекали воздух:

— Быстрее! Уже устали? Как вы собираетесь идти на поле боя?!

Все эти действия строго охранялись Павильдоном Чистого Ветра и Управлением императорского города. Один слуга из числа чиновников партии мира случайно забрёл в долину и подглядел за тренировками новобранцев — в ту же ночь его «пригласили» в Управление императорского города, откуда он уже не вернулся. Тот чиновник со страху подал прошение об отставке посреди ночи, но Хэ Шэнь наложил на него штраф в размере полугодового жалованья за «возмущение умов», после чего тот не смел больше произнести ни слова.

В Зале Радостного Сердца Хунли рассматривал секретное донесение, поданное Лу Линьлан, с легкой улыбкой на губах. В донесении значилось: Армия Юй полностью укомплектована, армии Ханя и Лю насчитывают по восемьдесят тысяч человек каждая, в новую армию набрано семьдесят тысяч новобранцев, а тренировки продвигаются успешно.

— Прекрасно, — он поднес донесение к пламени свечи и, глядя, как бумага обращается в пепел, произнес: — Ваньянь Гао, должно быть, уже добрался до Чжунду?

Лу Линьлан кивнула:

— Судя по расстоянию, сегодня как раз должен прибыть. Только вот вести, что дойдут до Чжунду, боюсь, будут далеки от истины.

— Тогда позволим им порадоваться еще несколько дней. — Хунли подошел к окну, глядя на пробивающиеся на ивовых ветвях почки. — К тому моменту, когда они опомнятся, наши клинки уже будут остро отточены.

Тем временем у городских ворот Чжунду кареты и кони Ваньянь Гао наконец достигли цели. Изможденный и осунувшийся, он смотрел на знакомые крепостные башни, но не чувствовал ни малейшей радости. Он не знал, что привез с собой помимо переполнявшей его грудь ярости еще и военную обстановку, которой предстояло перевернуться с ног на голову. А скрытые течения в далёком Линьане уже тихо сходились воедино, ожидая прихода весны, чтобы поднять бушующие валы.

Серые стены дворца в Чжунду казались торжественными под лучами январского солнца, но в покоях императора Си-цзю-цзуна день за днем гремели пиршества: звуки струн и бамбуковых флейт доносились из-за алых резных оконных переплетов, диссонируя с шагами патрулирующих снаружи воинов в доспехах. Придворные сановники являлись с поздравлениями по очереди, и в мемориалах пестрели льстивые речи вроде «покорность Южной династии близка» и «долгоденствие Великой Цзинь», и даже те из членов императорского рода, что прежде выступали за войну с Сун, пьяно хлопали по столам:

— Этот Чжао Гоу — всего лишь сторожевой пес, как он посмеет противостоять нашей Великой Цзинь? По моему разумению, лучше воспользоваться моментом, двинуть войска на запад, сперва уничтожить Си Ся, а затем объединить все монгольские племена!

Цзиньский император Си-цзю-цзун слушал это со счастливой улыбкой и осушил чашу до дна:

— Сказано верно! Раз уж Южная династия покорилась, сперва разберемся с делами на западе. Объявляю мою волю: приказать Цзунби готовить войска, с наступлением весны назначить Ваньянь Гао авангардом и выступить походом на Си Ся!

Среди ликования всего зала никто и не вспомнил о том заточенном на постоялом дворе изможденном человеке по имени Ваньянь Гао. Каждый день он отправлял людей во дворцовые ворота с дощечкой-пайцзы для доклада, но в ответ неизменно слышал: «Государь занят обсуждением дел западного похода, генералу следует спокойно ждать». И так прошло десять дней.

На одиннадцатый день спозаранку Ваньянь Гао приводил в порядок помятый парадный костюм перед бронзовым зеркалом, готовясь снова идти к дворцовым воротам в ожидании аудиенции, как вдруг снаружи послышался шум. Один из телохранителей вихрем ворвался внутрь, бледный как полотно:

— Генерал, беда! На улице все только и говорят о том… о том, что вы проявили самоуверенность, поспорили на Юге и заявили, будто в случае поражения Великой Цзинь вы заставите императора… заставите государя чистить нужники в Линьане! И еще говорят… будто вы лично признались, что весь род Ваньянь — сплошные слюнтяи и ничтожества!

— Что?! — Ваньянь Гао замер, словно пораженный молнией, и резко обернулся. Его нефритовый пояс лопнул, пряжка упала на пол и раскололась надвое. — Кто распускает эти слухи?! Когда это я произносил такое?!

http://bllate.org/book/22739/2409404