Готовый перевод Honglou Meng: Hongli's Harem Secrets / Сон в Красном тереме: Тайны гарема императора Цяньлуна: Глава 16

Во Дворце Яньсиньдянь, в Западном теплом кабинете, лежали новые правила избегания личных имен императора, составленные Министерством ритуалов.

Цяньлун вертел в пальцах кисть с киноварью, и его взгляд медленно скользил по исписанному листу.

Размышляя в нерешительности долгие мгновения, Цяньлун поднял кисть и острием, смоченным в киновари, вывел:

Уважение к правителю и почитание его имени — извечный долг подданных.

Предложение Ээрты и прочих поголовно изменить иероглифы хун и ли, переименовать всё подряд и переписать старые книги отклонить.

Впредь во всех официальных документах Поднебесной в императорском имени первый иероглиф хун писать без последней точки; во втором иероглифе ли среднюю часть заменить на иероглиф линь, пропустив черту ради проявления почтительности.

Всех членов императорской фамилии поколения хун оставить под прежними именами, ничего не менять.

Уже изданные в Поднебесной книги, старые стелы, названия мест и прежние официальные реестры переписывать не велено.

В то же время, поскольку старые календари и альманахи совпадали по названию с именем Хунли, министры попросили переименовать их в «Книгу установлений эпохи».

С тех пор в написании иероглифа ли появился новый вариант — с иероглифом линь под знаком жадеита.

Цяньлун отложил кисть, отодвинул в сторону мемориал Министерства ритуалов с правилами табу на имена и перевел взгляд на другую стопку бумаг в углу стола.

Там лежали подготовленные Министерством ритуалов правила траура по Прошлому императору.

— Гао Юньцун.

Личный евнух быстрым шагом вошел в покои, согнувшись в поклоне:

— Раб здесь.

— Передай указ: завтра в час кролика созвать Чжуан-циньвана, Го-циньвана, Чжан Тинъюя и Ээрты во Дворец Яньсиньдянь на совещание, исключительно для обсуждения трехлетнего траура.

На следующий день, едва забрезжил рассвет, четверо сановных мужей уже ожидали снаружи у галереи дворца.

Войдя в покои, все заняли свои места по ранжиру, и Цяньлун подвинул к ним мемориал Министерства ритуалов:

— Я намерен выдержать полный трехлетний траур в сердце по Прошлому императору. Сегодня я созвал вас, чтобы вместе обсудить, осуществимо ли это.

Чжуан-циньван первым вышел вперед: Трехлетний траур соответствует пути древних сыновней почтительности, император проявляет истинную сыновнюю сыновнюю любовь, по мнению этого министра, это осуществимо. Го-циньван тут же кивнул в знак согласия.

Чжан Тинъюй выступил вперед, сложив руки в поклоне и увещевая: Сыновняя любовь Вашего Величества чиста перед Небом и Землей, однако повсюду связывают руки установления ритуала. Не пройдет и декады, как придется готовить перенос гробницы-дзагуна в Юнхегун, а следом друг за другом идут жертвоприношения на зимнее солнцестояние, Новый год и в Императорском храме предков. Если круглый год облачаться в траурные одежды из грубой конопли для жертвоприношений Небу и предкам, это будет недостаточно почтительно к Небу и храму предков; если же во время великих церемоний временно переодеваться в праздничные наряды, то трехлетняя тоска и скорбь потеряют непрерывность, и совместить обе стороны окажется невозможно.

Ээрты слегка кашлянул: То, о чем говорит глава палаты Чжан, сущая правда. Ныне война в Мяоцзяне еще не утихла, посольство цзунгар скоро прибудет в столицу, а донесения о военных действиях из провинций и мемориалы о нуждах народагромоздятся горами. Если император целыми днями будет носить тяжелый траур, занимаясь государственными делами, то любые приемы и утренние доклады пойдут вразрез с ритуальными канонами. По моему скромному мнению, суть траура — в искреннем сердце, и нет нужды слепо цепляться за траурные одежды.

Цяньлун долго молчал, поднимая взгляд на Чжан Тинъюя: В начале правления Прошлого императора он ведь тоже хотел соблюдать трехлетний траур, почему же в итоге последовал примеру снятия траура на двадцать седьмой день?

Чжан Тинъюй доложил истинное положение дел: В то время на северо-западе одна за другой вспыхивали войны, основы при дворе были непрочны, князья несколько дней напролет умоляли об этом, и Прошлый император был вынужден временно подчиниться общему правилу.

— Что ж, я еще обдумаю это дело.

Цяньлун взмахом руки велел четверым удалиться первыми: Об этом я должен пойти во дворец и доложить матушке-императрице. Предварительно назначаю пятое число девятой луны, я лично отправлюсь во Дворец Шоукан испросить волю Вдовствующей императрицы.

Пятое число девятой луны, Дворец Шоукан

После полудня Цяньлун в одиночку отправился во Дворец Шоукан навестить мать, Вдовствующую императрицу Цунцзин, и слово в слово пересказал утренний спор четырех министров, развернув перед ней компромиссный вариант Министерства ритуалов. Императрица, перебирая четки, молча дослушала, поднялась, достала из тайника свиток архивных черновиков первого года правления Юнчжэн и протянула Хунли.

— Юньшоу, твой императорский отец в те годы разве не хотел носить трехлетний траур? Просто внутренние и внешние дела опутали со всех сторон, и он физически не мог разорваться, — мягко вздохнула императрица, и в ее глазах читалась безграничная нежность. — У скорбной лишь ты один-единственный сын, и я не хочу, чтобы ты день и ночь подтачивал свои душевные силы.

Не успело замереть эхо ее слов, как снаружи евнух передал весть: Благородная супруга Гао просит о встрече.

Цяньлун переместился за ширму, чтобы ненадолго укрыться, а императрица велела ей войти, совершить поклон и занять свое место. Сижэнь была одета в простое белое платье, а ее речь отличалась мягкостью и рассудительностью: Матушка, эта невестка сегодня дерзает подать голос. Император дни напролет спешит в Юнхегун, оплакивая ушедшего, не ест и не пьет, день ото дня теряя в весе. Ныне императрица разрешилась от бремени законным сыном Юнлянем, но сама она от природы слабого здоровья, день за днем живет затворницей во Дворце Чанчуньгун, уповая на то, что император будет часто навещать ее для утешения. Если император круглый год будет тонуть в траурной скорби и редко ступать на порог Чанчуня, сердце императрицы охватит уныние, что крайне пагубно скажется на послеродовом восстановлении. Сыновняя почтительность, конечно, драгоценна, но здоровье драгоценного тела императора и благополучие в средних покоях — это тоже основа государства.

Императрица слегка кивнула, знаком веля благородной супруге удалиться.

Спустя время, равное половине палочки благовоний — спешите, в сюжете крутой поворот! — евнухи вновь доложили, что супруга Сянь из рода Нала просит о встрече. Императрица приняла ее одну, а Цяньлун по-прежнему слушал из-за ширмы. Нала села и заговорила мягким голосом: Матушка, у этой невестки есть слова на сердце, которые нельзя не сказать. Прошлый император скончался, а император всем сердцем держится за трехлетний тяжелый траур, целыми днями носит простые одежды и живет уединенно, почти не посещая задние покои. Ныне императрица только что родила законного сына, и хотя в императорском роду уже есть наследники, если так пойдет дальше, император будет вести себя бесстрастно и отрешенно, а в задних покоях мало кто удостоится милости, и в дальнейшем потомство по боковым линиям иссякнет, что не принесет пользы передаче государства. Сыновней почтительности не обязательно томиться в траурных одеждах, а способность сберечь драгоценное тело и продлить род императорской семьи — лучший способ утешить дух Прошлого императора.

— Знаю, ты же знаешь, что он упрям и своенравен, если что решил — никакими волами не сдвинешь, ступай пока.

После того как супруга Сянь удалилась.

В покоях остались только мать и сын. Императрица посмотрела на вышедшего из-за ширмы Цяньлуна: Ты слышал, что только что сказали две наложницы. Драгоценное тело, потомство, восстановление здоровья императрицы — всё это важнейшие дела, если ты будешь слепо погружен в скорбь, то как сможешь вынести великое дело предков?

Цяньлун опустил голову и поклонился, его тон звучал твердо: Матушка, сын понимает тревоги обеих наложниц. Прошлый император тринадцать лет с раннего утра до поздней ночи трудился ради Поднебесной, и его родительскую доброту невозможно отблагодарить; если ограничиться коротким двадцатисемидневным трауром и всё спешно завершить, то я, размышляя дни напролет, до конца жизни не обрету душевного покоя. Я не заброшу государственные дела и буду часто навещать императрицу в Чанчуне, заботясь о законном сыне. Я в расцвете сил, в императорском роду уже есть Юнхуан и Юнлянь, с рождением потомства незачем спешить день в день, а проявление сыновней почтительности — это основа основ. Трехлетний траур в сердце — от этого я ни за что не отступлюсь легко.

Было у Цяньлуна и еще одно невысказанное слово: у этих двоих пока не было сыновей, и они с утра до вечера объединялись, чтобы отравить жизнь Фуча Сянъюй, превращая всё в балаган. То какие-то счастливые союзы, то не открывают двери императрице, то императрица целый год не берет в руки иголку с нитью. Похоже, им слишком потакали, судя по всему, вскоре придется найти случай как следует их приструнить. Если уже сейчас они устраивают такие склоки, то что же будет в будущем? В последнее время Цинвэнь то болеет, то поправляется, и неизвестно, по какой причине.

Видя, что его воля непреклонна и уговоры бесполезны, императрице оставалось лишь вздохнуть и наставить: Тогда запомни: чаще ходи в Чанчунь, как следует заботься об императрице и законном сыне. Цяньлун опустился на колени и принял наставление.

Двадцатое число девятой луны, компромиссный мемориал сановников

Чжан Тинъюй вместе с Го-циньваном подали совместный мемориал, в котором обрисовали компромиссный ритуальный уклад: в течение ста дней император живет в белых одеждах из неокрашенной ткани, ежедневно лично отправляясь в Юнхегун для воскурения благовоний и заупокойных жертв; по истечении ста дней — сменяет их на простые одежды и головной убор с простой кистью для выхода к двору и управления делами; во время великих празднеств, таких как жертвоприношения Небу и в Храме предков, менять одежды по уставу и совершать обряды, совмещая правила скорби и ритуалы жертвоприношений.

Цяньлун внимательно прочитал мемориал, одобрил этот комплекс компромиссных мер, однако не пожелал отказаться от заветной мысли о трехлетнем трауре.

Двадцать пятое число девятой луны, уединение в Юнхегун

Весь день небо заволакивали тучи, грозя пролиться дождем. Цяньлун в одиночку направился в Юнхегун и, опустившись на колени перед гробницей-дзагуном Прошлого императора, просидел так долгие часы, в молчании сопровождая погребальную табличку, пока в сердце окончательно не утвердился в окончательном укладе.

Двадцать седьмое число девятой луны, оглашение императорского уклада Поднебесной

Вернувшись во дворец, он собственной рукой набросал указ и разослал его в Великий секретариат:

Я преисполнен решимости вечно хранить трехлетнюю скорбь и тоску. Все гражданские и военные чиновники Поднебесной и простой народ по-прежнему следуют общему правилу снятия траура на двадцать седьмой день; я же, будучи сыном, устанавливаю для себя особый ритуал: в пределах ста дней пребывать в белых одеждах простой выделки и поститься в покоях, ежедневно лично отправляясь в Юнхегун для совершения жертвоприношений; по истечении ста дней являться к двору и ведать государственными делами в простых одеждах и головном уборе с простой кистью; в дни великих жертвоприношений Небу и в Храме предков — по уставу переодеваться в парадные одежды для совершения обрядов. Все люди судят о сыновней почтительности по внешним траурным одеждам, но моя скорбь таится в сердце, а не на тканях.

В самом конце следовало добавленное рукой самого Цяньлуна тяжелое предложение: В моем сердце — свои три года.

Указ разнесся по всему Запретному городу, и весь двор с просторами Поднебесной узнал, что священная воля осталась неизменной.

После обнародования указа душевный настрой в задних покоях резко разделился.

Супруга Нала, вернувшись в Икуньгун, в одиночестве сидела у окна, охваленная глубоким разочарованием: она надеялась с помощью вопроса о потомстве склонить Вдовствующую императрицу и заставить императора смягчить траурные правила, но в итоге всё оказалось тщетно — в предстоящие годы император будет всецело предан трауру, и задним покоям едва ли доведется снискать милость.

Благородная супруга Гао, вернувшись во Дворец Тяжелого Великолепия (Чунхуагун), видела всё насквозь и теперь каждый день приказывала дворцовой кухне готовить согревающие и питательные блюда, то и дело отправляя евнухов во дворцы Чанчунь для утешения родившей императрицы Фуча, втайне уповая лишь на то, что император, завершив дела траура, станет чаще заглядывать в Чанчунь, чтобы проведать императрицу и Юнляня.

Весь город был охвачен запретом на вывешивание красных фонарей и шелковых лент, повсюду царило холодное запустение. И лишь каждую ночь за окнами Чанчуня горел один-единственный теплый светильник, не гаснувший до рассвета.

Лишь много лет спустя, когда не стало Юнляня и преждевременно угас Юнци, а Цяньлун погрузился в глубочайший кризис престолонаследия и с горьким вздохом вопрошал небо, когда нет уже таланта латать небесный свод, он с прозрением осознал — тогда, в самую цветущую и плодородную пору их юности, он упорно держался за косные ритуальные правила, упустив самые прекрасные мгновения их жизни.

В те дни он искренне верил, что неукоснительно чтит сыновнюю почтительность и не запятнал долг государя, а оглядываясь назад теперь, видел лишь юношеское упрямство и слепое следование отжившей старине.

Что ж, мирские дела в конце концов не могут быть совершенны, и осталась лишь половина жизни, полная сожалений.

http://bllate.org/book/22736/2409101