Готовый перевод The God's Quick Transmigration / Бог [Быстрое прохождение]: Глава 17

Шэнь Фань наклонился, чтобы развязать шнурки на армейских ботинках, но не успели его кончики пальцев коснуться обуви, как набежавшая сбоку темная тень толкнула его на прихожую стену.

После года совместной жизни этот мужчина явно отбросил былую холодность и бесцеремонность. Точно так же, как и сейчас, в самый последний миг перед тем, как Шэнь Фань врезался в стену, ладонь преследовавшего его человека мягко и бережно поддержала его снизу —

— Ты недоволен. Почему?

Голос мужчины в темноте звучал на редкость низко и приятно.

Шэнь Фань же ответил лишь молчанием, тихо прильнув к крепким объятиям. Опущенные ресницы скрывали его карие глаза и бушующие внутри эмоции, и в нем не осталось ни малейшего следа того легендарного Первого бойца Альянса, способного в одиночку противостоять тысячам врагов.

Мужчина наклонился и легонько поцеловал его в щеку, упорно добиваясь ответа:

— Почему?

Шэнь Фань поднял голову, его взгляд слегка похолодал:

— Давай займемся любовью.

— …

Мужчина пристально смотрел на него, и в самой глубине его иссиня-черных глаз постепенно зародилась рябь. Затем эта рябь вспыхнула пламенем, поджигая ту темную бездну.

Мужчина крепко обхватил его за талию, надежно фиксируя в своих объятиях, и собирался было на руках унести его в спальню.

Но Шэнь Фань прижался ладонью к его руке, ощущая даже сквозь кожу скрытую под ней мощь:

— Прямо здесь… Сделай мне хорошо. Как следует.

— …

Мужчина замер на мгновение, опустил на него взгляд, и в его угольно-черных глазах словно мерцали звезды.

Шэнь Фань уже почти решил, что на этом все и закончится, но мужчина с усилием подхватил его на руки:

— …Здесь тебе будет неудобно.

Лунный свет лился через окно, падая на пол и на сплетенные на кровати фигуры.

На фоне темно-синих простыней его хрупкое, сияющее белизной тело казалось выброшенной на берег русалкой, которая под луной являет миру самую хрупкую и в то же время завораживающую красоту.

Его гордо взметнувшаяся шея очерчивала столь же белоснежный изгиб — хрупкий настолько, что казалось, стоит приложить чуть больше силы, и он сломается. Сейчас же этот изгиб содрогался в такт движениям мужчины, закинувшего себе на плечи его согнутые колени.

Столь чарующая картина, разумеется, не могла обойтись без звуков — юноша, запрокинув голову, издавал срывающиеся, подавленные стоны, а его изящно изогнутые икры покачивались вверх-вниз в том же ритме, сливаясь с тяжелым дыханием прижимавшегося к нему мужчины и создавая великолепную, сложную симфонию…

Спустя долгое время, завершившись манящим, сдавленным всхлипом и последовавшим за ним низким рычанием, эта мелодия достигла кульминации, но тут же растаяла в затихающем финале.

В спальне, окутанной послевкусием близости, воцарилась абсолютная тишина.

Когда сознание Шэнь Фаня стало постепенно затуманиваться, он услышал, как тот человек встал с постели, а мгновение спустя, склонившись над его ухом, произнес хриплым, но завораживающим голосом:

— …Что бы ты ни сделал со мной, я никогда тебя не обвиню…

— …

Шаги затихли вдали.

Затем спальня вновь погрузилась в тишину.

Настолько глубокую, будто единственный человек в этой комнате уже крепко заснул. Однако спустя полможновя разнесся тихий шепот:

— …Кто еще посмеет сказать, что зомби лишены чувств и сердец, — лично прикончу…

Под лунным светом уголки глаз юноши слегка прикрылись, и по щеке скользнула похожая на чистый кристалл капля, словно упавшая звезда:

— …Ты слишком умен.

Задание истребить зомби и спасти мир никогда не прекращалось, и он отчетливо чувствовал, что в этом и заключается смысл его существования.

В секретном архиве Организации X, после открытия умного шкафа, перед глазами предстало абсолютное оружие, способное дать Человеческому Альянсу полный контроль над ситуацией и позволить раз и навсегда уничтожить зомби, — смоделированный геном Короля зомби.

Организация X неизменно вела поиски истинного Короля зомби, и благодаря анализу и репликации геномов бесчисленных подопытных образцов зомби они даже сумели приблизиться к оригиналу с помощью человеческих технологий.

И все же, по сравнению с настоящим Королем зомби, это было далеко не то.

А в важнейших секретных документах, хранившихся в том самом умном шкафу, уже содержалось два предположения, степень достоверности которых достигала девяноста пяти процентов:

Первое: стоит погибнуть Королю зомби, как бедствие прекратится само собой.

Второе: неповторимая врожденная способность Короля зомби — это Бессмертное тело.

Бессмертное тело, которое, однако, вовсе не являлось бессмертием в истинном смысле этого слова.

Весь следующий месяц Шэнь Фань неизменно ссылался на недомогание, отказываясь от встреч с главой Альянса, и тайком передал И Тяньцзяо письмо.

Будучи единственным командиром Крыльев Бога, составлявших первую линию обороны Альянса человечества, Шэнь Фань с самого начала знал, что у него нет никакого права на выбор — даже если отбросить его статус отца и одного из пяти верховных лидеров, он оставался воплощением надежды для всех людей, пострадавших от ужасного бедствия. Он не представлял человеческое лицемерие, но на его плечах лежала вся тяжесть ответственности.

Корона на голове — выдерживай её тяжесть.

Точнее и не скажешь.

Теперь же ему оставалось лишь погрузиться в глухую, равнодушную темноту, ожидая, пока последняя соломинка сломает хребет верблюда, ожидая момента, когда он собственными руками сотрет с лица земли этого некогда непобедимого мужчину.

Ведь тот мужчина сам сказал: что бы ты ни сделал со мной, я не обвиню тебя…

Не обвинит?..

Шэнь Фань улыбнулся при этой мысли, улыбнулся так широко, что во рту отчетливо запахло густой кровью. Глядя в зеркало на осунувшееся от всех своих «заслуг» лицо юноши, он скалился в жуткой улыбке:

— Шэнь Фань, да ты же до тошноты бесстыден, мать твою.

Месяц спустя Шэнь Фань с бесстрастным лицом, похожий на изваяние, переступил порог конференц-зала лидеров Альянса.

Спустя два месяца бедствие зомби было полностью ликвидировано.

Спустя три месяца человеческий мир, находившийся в процессе восстановления, содрогнулся от одной новости:

Главнокомандующий Крыльев Бога, стяжавший величайшие заслуги, скончался в собственном доме.

Много лет спустя люди всё еще передавали друг другу слухи о том, что при смерти главный главнокомандующий обнимал урну с прахом.

И что в той урне покоился прах другого его…

Глава 33. Монарх и подданный (Часть 1)

Вернувшись из мира задания в пустое пространство, Шэнь Фань едва не разорвал системную кровать голыми руками.

На этот раз системная кровать на удивление не издавала жалобных звуков. Округлив глаза и дрожа всем своим существом, она выдала голос, в котором отчетливо слышался трепет:

— Э-это я после активации мира задания перезаписала память хозяина… Тот мужчина должен был исчезнуть лишь на короткое время в пределах мира задания, и вообще-то после ухода хозяина из того мира ваши с ним вместилища были бы уничтожены энергией… Но если бы хозяин провалил задание, его душа навсегда застряла бы в Дочернем Мире без возможности восстановления, я ничего не могла поделать…

— Это совсем другое! —

Каждое слово Шэнь Фаня было пропитано свирепой яростью.

Системная кровать испуганно съежилась:

— …Источнику Семьи Души этого человека не будет нанесено никакого вреда… Клянусь…

Шэнь Фань долго буравил системную кровать взглядом, прежде чем ледяным тоном произнести:

— Если еще хоть раз проявишь самодеятельность — я навсегда заморожу выполнение заданий.

С этими словами он отвернулся.

На этот раз Шэнь Фань задержался в пустом пространстве на довольно долгое время. И дело было вовсе не в желании пригрозить системной кроватью — просто охватившее его в последние месяцы перед уходом из мира задания чувство безысходности тяжелой тенью нависло над его сердцем, а это могло серьезно повлиять на все его чувственные суждения в новом мире.

Ему действительно требовалось время, чтобы успокоиться и прийти в себя.

На сей раз мир задания вновь перенес Шэнь Фаня в древнюю эпоху.

В отличие от предыдущего мира с историческим антуражем, здесь Шэнь Фань обладал чрезвычайно весомым статусом:

Первый конфуцианский полководец династии Цанлань.

Столь почитаемое положение, разумеется, не могло принадлежать какому-то пушечному мясу, как в прошлом древнем мире.

Впрочем, по правде говоря, Шэнь Фань вовсе не считал, что судьба первоначального владельца этого тела была хоть в чем-то лучше участи того расходного материала —

Начать стоило хотя бы с того, что жизненный путь истинного хозяина этого тела в оригинальном мире представлял собой череду непрерывно омрачающих друг друга трагедий.

Главными действующими лицами этого мира были всего два человека: Су Цзинъань — Первый конфуцианский полководец династии Цанлань, и князь Цинпин по имени Цан Тань.

Верно, это была традиционная древняя драма в жанре мужской любви с преобладанием трагизма.

Вот только в этом мире существовал еще один крайне важный второстепенный персонаж, с которого, можно сказать, и началась самая трагическая полоса в жизни Су Цзинъаня —

Старший брат князя Цинпина Цан Таня, император династии Цанлань по имени Цан Хуа.

Причиной послужила чрезмерная, затмившая самого монарха слава Су Цзинъаня. Выросший в семье потомственных полководцев Су, он уже в шестнадцать лет отправился на далекие рубежи, заменив павшего на поле боя отца. Последующие десять лет прошли в бесчисленных сражениях, и во главе стотысячной армии он надежно охранял юго-западные границы. Помимо шрамов от бесчисленных ран и восхваляемых народом заслуг, он неуклонно наращивал свою военную мощь.

Даже дружба с детства не смогла противостоять подозрительности и страхам императорской власти. В конце концов император издал указ, призывающий Су Цзинъаня обратно в столицу, где его назначили на номинальную, лишенную реальной власти синекуру.

Никто, однако, не ожидал, что при первой же встрече после десяти лет разлуки Цан Тань воспылает страстью к другу детства и наконец осознает причину терзавшей его душевной тоски. Поначалу Су Цзинъань был удивлен, но по природе своей он плыл по течению и не придавал значения условностям, а дорожа детской привязанностью, постепенно ответил на чувства Цан Таня.

К несчастью, по неизвестной причине об этом стало известно Цан Хуа. Опасаясь союза этих двоих, император прибегнул к хитрости: подстроив проблемы в семье одного из мужчин-наложников, которых Цан Тань завел ранее, он отправил князя подальше от столицы. А в вечер возвращения Цан Таня он напоил опечаленного Су Цзинъаня вином с подмешанным зельем.

И когда Цан Тань, вернувшись в столицу, среди ночи помчался в особняк Су Цзинъаня с извинениями, перед его глазами предстала картина: Су Цзинъань — тот самый человек, которого он так горяко любил, оберегал и боялся потревожить лишним движением — лежал под его собственным старшим братом, покорно принимая ласки.В конце концов, Цан Тань всё же не обладал столь непреклонным нравом, как Цан Хуа, и не смог поднять меч, чтобы пронзить своего брата и нынешнего императора Цан Хуа — того самого, кто одной рукой холодно и презренно смотрел на него, а другой крепко обнимал за талию Су Цзинъаня, с силой наскакивая на него.

А когда на следующий день Су Цзинъань проснулся, то по ошибке принял дежурившего в комнате Цан Тань за партнера, с которым провел прошлую ночь в любовных утехах, и Цан Тань неожиданно промолчал, приняв это на свой счет.

Если бы всё так и замялось, дело, пожалуй, не дошло бы до того мрачного конца. Но беда в том, что помимо властного и деспотичного Цан Хуа, в поместье Цан Таня распустился один белый лотос — тот самый наложник-мужчина, у которого «случилась беда дома».

Такие существа, как белые лотосы, обладают мощной разрушительной силой и тяжелыми побочными эффектами. Су Цзинъань, привыкший к прямоте брáнных полей и не желавший уподобляться ревнивой бабёнке, раз за разом бессильно терпел выходки этого наложника, пока эта трещина не разрушила и без того непрочную тысячелиовую дамбу.

По наущению и при поддержке Цан Хуа наложник успешно рассорил Су Цзинъаня и Цан Таня, заставив последнего поверить, будто простывший Су Цзинъань предавался блуду с Цан Хуа. В гневе и обиде Цан Тань напился до бесчувствия, притащил этого наложника в комнату Су Цзинъаня и прямо у него на глазах предавался с ним страсти всю ночь, да еще и приказал «бесстыдному» Су Цзинъаню всю ночь стоять на коленях за занавеской и слушать.

Су Цзинъань, разумеется, был ранен в самое сердце и едва не выплюнул кровь от гнева. К тому моменту, когда на следующий день его простуда усилилась и он потерял сознание, Цан Тань вместе с наложником уже покинули поместье и уехали из столицы, не оставив ни строчки.

Не успел Су Цзинъань, впервые в жизни познавший сердечную рану, прийти в себя, как узнавший обо всем Цан Хуа силой утащил его во дворец — распробовав ту ночь на вкус, Цан Хуа уже давно положил глаз на этого «шурина», у которого так и не появилось официального статуса.

Следующие несколько лет Су Цзинъань был заперт во дворце, но поклялся смертью, что не покорится Цан Хуа, и неоднократно дерзил ему. Позже, в приступе гнева, Цан Хуа отправил его на северо-западную границу, охваченную пламенем войны. Возглавив горстку остатков разбитого войска, он принял там безвозвратную, тяжелую битву.

В тот день, когда Су Цзинъань, подобно своему отцу, пал на поле боя... Закат таланта, кровавые слезы заходящего солнца.

А на этот раз задание Шэнь Фаня выглядело куда сложнее предыдущих:

Унизить Цан Таня; наподдать наложнику-белому лотосу; вернуться на вершину.

Открыв глаза в новом мире задания, Шэнь Фань по воспоминаниям, оставшимся в теле прежнего хозяина, сразу определил момент времени, в котором оказался.

Сказать, что рано — нельзя: тело Су Цзинъаня Цан Хуа полностью испробовал еще с полмесяца назад; но и поздно не сказать — по крайней мере, белый лотос еще не предпринял никаких серьезных шагов и даже не успел посеять смуту между прежним хозяином и Цан Танем.

Судя по памяти прежнего хозяина, сегодня как раз должен был состояться его с Цан Танем визит к вдовствующей императрице во дворец. Вот только, судя по воспоминаниям самого Шэнь Фаня, талончик-любовник Цан Таня вчера во время прогулки на лодке случайно свалился в воду, а теперь валяется в постели при смерти и требует ласки.

У Цан Таня в ближайшее время точно может не оказаться свободного времени.

И действительно, не успел Шэнь Фань просидеть в одиночестве и половины времени горения палочки благовоний, как появился князь Цан. Сłожным выражением лица он принес извинения, осыпал собеседника туманными намеками и повернулся к выходу.

Все эти полмесяца Цан Тань неизменно выказывал подобное стремление избегать его; пожалуй, лишь обладающий толстокожими нервами Су Цзинъань мог не замечать аномалий и до самой смерти верить в их взаимную глубокую любовь.

В этот момент «Су Цзинъань», чья душа уже сменилась, глядя на удаляющуюся спину, слегка сощурился, в уголках его глаз мелькнул холод, но в конце концов он ничего не сказал.

Шэнь Фань даже немного выдохнул — больше всего на свете он не хотел, чтобы этим человеком оказался Цан Тань.

В конце концов, чувства Цан Таня к Су Цзинъаню были лишь поверхностной мелочью.

Если этот человек и заслуживал хотя бы слова «любовь», то это было бы подлинным оскорблением всех любящих сердец на свете.

Поразмыслив немного, Шэнь Фань всё же поднялся, вышел за дверь и отдал распоряжение.

...В оригинальном мире прежний хозяин в этот день действительно остался сидеть дома, получив от ворот поворот, и во дворец больше не поехал. Но Шэнь Фань — не Су Цзинъань.

У него были кое-какие соображения, и ему нужно было отправиться во дворец, чтобы кое-что проверить.

Воинам запрещено проносить во дворец личное оружие — таково было правило со времен основания Династии Цанлань.

Даже прославленный военный род Су не мог стать исключением, или, вернее, для него это правило действовало с еще большим строгим постоянством.

Поэтому Шэнь Фань мог лишь мягко улыбаться, опуская веки, пока евнухи у ворот дворца вдовствующей императрицы усердно обыскивали его с ног до головы.

За те неполные полпалочки благовоний, что ушли на досмотр, Шэнь Фань стоял на месте и размышлял о текущем положении «Су Цзинъаня», хотя на его лице не отражалось никаких эмоций.

...Ему даже не нужно было нарочно оглядываться по сторонам, чтобы знать: императорский паланкин наверняка припаркован у каких-то из ворот дворца вдовствующей императрицы.

Иначе зря он так старательно заявлял о своем намерении нанести визит вдовствующей императрице прямо в присутствии слуги, приставленного к нему самим императором Цан Хуа.Если вдуматься, поскольку Су Цзинъань рос во дворце и с малых лет водил крепкую дружбу с двумя старшими принцами, можно сказать, что с самого детства он почитал вдовствующую императрицу как собственную мать. Возвращаясь в столицу, он непременно навещал её — то было неизменным ритуалом наряду с визитом в собственный дом.

И в изначальном мире среди всех близких людей Су Цзинъаня, пожалуй, лишь вдовствующая императрица относилась к нему по-человечески.

Даже когда она узнала, что её младший сынок положил глаз на закатного товарища Су Цзинъаня по детским играм, императрица, тяжело вздохнув и слетев с постели от внезапной болезни, никоим образом не стала притеснять Су Цзинъаня. Более того, подгадав удобный момент, она даже намекнула ему о тайных чувствах Цан Хуа.

Вот только прежний хозяин этого тела совершенно не умел разбираться во дворцовых интригах, придворной борьбе и темной стороне человеческих сердец, а потому в своей наивности списал всё на простую шутку. А когда впоследствии всё понял — было уже слишком поздно...

Мысли Шэнь Фаня вернулись в настоящее, но в глубине его глаз внезапно промелькнула свирепая тень.

Опустив взгляд на двух евнухов, что всё ещё шарили руками по его одежде, он холодно улыбнулся:

— Хоть я и прибыл в столицу без спешки, но о своём приезде уведомил заблаговременно. Не боятся ли почтенные евнухи, что вдовствующая императрица утомится ждать и разгневается?

Евнухи, только что переглядывавшиеся между собой, замерли. Напустив на лица фальшивые улыбки и сбивчиво извинившись, они согбенно отступили назад.

В глазах Шэнь Фаня мелькнула убийственная искра. То ли сказывалось эхо предыдущего мира, то ли боевое прошлое прежнего хозяина этого тела, но стоило этой ледяной решимости проступить наружу, как лица обоих евнухов резко переменились. Охваченные внезапным суеверным страхом, они испуганно подняли глаза на прославленного Первого учёного полководца — Су Цзинъаня.

Шэнь Фань не стал прятаться или отводить взгляд. Он отлично понимал, что слухи о его переезде в резиденцию Цан Таня наверняка уже расползлись по столице и императорскому дворцу, а потому позволил скрытой в душе жажде убийства вырваться наружу без утайки. Голос же его звучал всё так же непривычно мягко для прежнего владельца:

— Даже если завтра я сложу полномочия и вернусь к мирной жизни, за моей спиной всё равно стоят вековые заслуги клана Су. А вот насколько крепок ваш собственный хребет, господа евнухи, Су даже не представляет... Если какая-то история выйдет слишком неприглядной, то кому здесь суждено быть возвышенным, а кому — пасть, чья жизнь тяжела, а чья легка... пусть Су и не способен рассудить, во дворце всегда найдутся те, кто в этом смыслит. Что скажете, почтенные евнухи?

Где уж этим двоим доводилось сталкиваться с подобным? Прежде они лишь слышали, что этот возвратившийся с границ генерал нравом мягок, словно книжный червь, и выражаясь грубее — беспредельно слаб. Обладая столь громким именем и высоким происхождением, он тем не менее добровольно явился в резиденцию князя Цинпина, чтобы стать всеобщим посмешищем и продажной игрушкой. И даже оказавшись в столь унизительном положении, не имея ни прав, ни официального статуса, он позволял какому-то мужчине-наложнику помыкать собой и бесчинствовать на собственной голове...

Но стоило им увидеть его сегодня, как стало очевидно: пусть они не застали свирепости этого великого полководца на поле боя, его острые речи ни на йоту не выдавали былой слабости.

Оба слуги едва не лишились рассудка от страха — им не хватало лишь рухнуть на колени и молить о пощаде.

— ...

Шэнь Фань лишь равнодушно скользнул по ним взглядом, не став давить дальше, и зашагал вглубь дворца.

Разумеется, будь они простыми слугами, Шэнь Фань в силу своего характера не стал бы обращать на них внимания. Но во-первых, эти двое перешли все границы; во-вторых, по капле можно судить об океане: поведение этой пары дворцовых холопов наглядно показывало, насколько сильно привыкли помыкать Су Цзинъанем при дворе и в императорских покоях.

Даже если Шэнь Фаню было плевать на этих двоих, ему всё равно следовало постепенно искоренять у окружающих укоренившееся мнение о бесхребетности прежнего хозяина.

Иначе потом, в перерывах между выполнением заданий, ему вечно пришлось бы отмахиваться от назойливых мух, лишённых всяких глаз.

Переступив порог главного зала, он совершил положенный ритуал и почтительно поприветствовал императрицу. Когда же Шэнь Фань поднял голову, то ожидаемо увидел облачённого в императорские одежды мужественного мужчину, сидавшего на троне рядом с вдовствующей императрицей.

Шэнь Фань замер на мгновение. На дне его глаз вихрем пронеслись бесчисленные воспоминания и эмоции, пока наконец он, издав едва слышный выдох, не опустился на колени перед тем самым мужчиной, что пристально смотрел на него сверху вниз, отвешивая глубокий поклон:

— Мой император... Десять тысяч лет жизни, вечной радости и мира.

Этот жест потряс даже вдовствующую императрицу, и она удивленно перевела взгляд на сына.

Подобные глубокие поклоны не были редкостью при дворе Династии Цанлань, однако военачальники, являясь на аудиенции, кланялись крайне редко. Одной из привилегий рода Су было право в большинстве случаев ограничиваться лишь половиной поклона императору. К тому же Су Цзинъань и император росли вместе с малых лет, и за всю жизнь Су никогда не опускался до столь унизительного и официального ритуала.

Не говоря о вдовствующей императрице, даже сам император нахмурил брови, глядя на Шэнь Фаня со сложным выражением в глазах.

Шэнь Фань же продолжал стоять на коленях, низко склонив голову, а под затаившимися веками карие глаза мелко и беззвучно дрожали.

Снова видеть его... Снова видеть после того, как в прошлой жизни своими глазами наблюдал, как этот мужчина умирал с улыбкой на устах прямо у него на глазах...

Шэнь Фань понимал, что его реакция выглядит нелепо, но совладать с собой не мог.

Если бы не долгие часы покоя, проведённые им ранее в пространстве Ничто, сейчас он, пожалуй, безумно бросился бы вперёд.

Это был не тот человек, что пал бездыханным; не тот, кто однажды закрыл глаза, чтобы уже никогда их не открыть; и не тот, кому можно говорить что угодно — в ответ не дождёшься ни звука, а лишь запечатлённые в памяти голос да облик грозят стереть тебя дотла.

http://bllate.org/book/21680/2236427