Готовый перевод Just Became a Sage, You Want Me to Betray My Master? / Конфуцианский святой: Слова, которые меняют реальность: Глава 21

Ещё не рассвело, а в лавке вонтонов уже горел свет.

Лю Руянь встала раньше всех. Она аккуратно расставила вымытые с вечера чаши и палочки, а затем ещё раз проверила содержимое мешочка для хранения: три футляра серебряных игл, пять флаконов мази от ран, триста духовных камней и два пакета с османтусовым сахаром. Османтусовый сахар она уложила в отдельный тканевый кисет и привязала к поясу в самом удобном месте. В прошлый раз на Равнине Белых Костей она чуть не упала в обморок от падения уровня сахара в крови, так что теперь поумнела.

Шэнь Цзинчжэ не спал всю ночь. Прислонившись к дверному косяку, он до утра полировал свой меч. С тех пор как с леди полностью сошла вся ржавчина, синева на клинке стала ещё глубже, а в темноте от него исходило едва заметное сияние. Он трижды протёр меч духовным маслом, надел новую кисть, а старую аккуратно сложил и спрятал за пазуху. Сань Вань спросил его, почему он не выбросил старую кисть, на что Шэнь Цзинчжэ ответил, что её дал дядюшка Ци. Когда дядюшка Ци отдал ему чёрный халат, он сказал, что наступили холода, а эта кисть оторвалась от завязок халата; Шэнь Цзинчжэ отпорол её и превратил в темляк.

Сань Вань трижды поклонился перед статуей Будды. Затем он отвесил ещё один поклон синему каменному полу у входа в лавку вонтонов. Выпрямившись, он отряхнул пыль с монашеской рясы, закинул за спину старый матерчатый узелок с тремя сменными одеяниями и достал из-за пазухи наполовину переписанное от руки каноническое писание, убрав его в потайное отделение узелка.

И Дье стояла на ветке софоры и клювом приводила в порядок перья под крыльями — её движения были тщательнее, чем обычно. К её лапке привязали новую бамбуковую трубочку: на сей раз там был вовсе не узор Разрыва Миров, а вырезанный Шэнь Цзинчжэ меч-талисман. В случае опасности И Дье могла раздавить этот талисман, и Шэнь Цзинчжэ мгновенно почувствовал бы её местонахождение. И Дье не слишком жаловала украшения на лапках, несколько раз сердито клюнув трубочку, но сдирать её в конце концов не стала.

Я стоял на пороге лавки и бросил прощальный взгляд на это крошечное заведение. Два деревянных стола, старый железный меч на стене, заржавевший кухонный нож на заднем дворе и та самая селадоновая чаша на столе. Под чашей было прижато моё вчерашнее письмо. Я аккуратно прикрыл дверь лавки, но запирать на замок не стал. В поселке Цинши чужого не брали, а главное — если мимо будет проходить Чжоу Дафу и увидит запертую лавку, он непременно разрыдается прямо у окна. Оставить дверь незапертой было проявлением заботы о нём.

— Пошли, — сказал я.

Поселок Цинши ещё спал сладким сном, и лишь в нескольких лавках с утренней едой горели огоньки. Утренний туман стоял густой пеленой, и поля по обе стороны тракта угадывались лишь по смутным очертаниям. Мы двинулись по тракту на север, и когда дошли до развилки у ивы с искривленным стволом на краю поселка, то неожиданно увидели сплошную тёмную толпу людей.

Впереди всех стоял Чжоу Дафу. На нём была добела отстиранная, но накрахмаленная до хруста шёлковая рубаха, а волосы были так тщательно приглажены бриолином, что не выбивалось ни единого волоска. Позади него столпилось около сотни человек — мужчины и женщины, старики и дети; кто-то держал в руках миску с вонтонами, кто-то нёс пару связанных за лапы кур, а кто-то прижимал к груди корзину с яйцами. Они вовсе не собирались преграждать нам путь: на лицах каждого сияла улыбка — та самая улыбка людей, которые знают, куда вы направляетесь, не станут расспрашивать лишний раз, но хотят дать вам понять, что дома вас непременно ждут.

Чжоу Дафу шагнул вперед, откашлялся и привычным зычным голосом завопил:

— Святой! Возвращайтесь поскорей! Арендную плату за лавку я за вас на месяц вперед внес, прибыль с курятника буду перечислять ежемесячно, а бухгалтерскую книгу оставил на вашем прилавке!

Стоявшие за его спиной селяне дружно рассмеялись. Кто-то крикнул: «Сюй Святой, вернёшься — не забудь написать парные надписи для моих кур!», а другой подхватил: «Бессмертная дева, вы же обещали устроить фестиваль дегустации кур стоймя, а до сих пор не провели!». Смех раскатился по утреннему туману, развеяв тяжеловатую атмосферу, висевшую до этого в воздухе.

— Идемте, — я обернулся и махнул им рукой. Я не стал говорить ни «до встречи», ни «берегите себя». Потому что знал: мы обязательно вернемся. В лавке ещё оставались не сваренные вонтоны, терпеливо дожидавшиеся нас на очаге.

---

Когда Равнина Белых Костей проступила сквозь утренний туман, солнце как раз поднялось в зенит.

В отличие от прошлого раза, теперь мрачные тучи над равниной рассеялись почти наполовину, обнажив серовато-белое небо. Костей на земле меньше не стало, но зловещая аура заметно ослабела, и среди серо-белого песчаника даже пробивались редкие пучки высохшей дикой травы. Издалека отчетливо виднелось то самое дерево софоры. Его крона стала ещё пышнее, чем в прошлый визит, раскинувшись над серо-белой пустошью огромным зелёным зонтом. Под деревом кто-то стоял.

Белые одежды, совершенно белые волосы — не тусклая седина стариков, а природная серебристая бель. Человек стоял к нам спиной, запрокинув голову и разглядывая листву софоры; одна его рука была заведена за спину, а другая свободно висела вдоль бедра.

По Цзюнь. Член Совета Старейшин Охотников на Святых, старый монстр, проживший по меньшей мере три столетия. Он пришёл вот так запросто — без единого спутника, без расставленных формаций и даже без меча. Стоя под деревом, в которое превратился Сюй Мо, он выглядел непринужденно, словно пришёл полюбоваться цветами в собственный сад.

— Пришли, — не поворачиваясь, произнес он. Голос его был негромким, но прекрасно разносился по просторам пустынной равнины. — На полчаса раньше, чем я рассчитывал. Молодежь ценит пунктуальность, и это похвально, но излишняя спешка к добру не приводит — в спешке случаются перемены.

За моей спиной беззвучно взметнулась и разлилась в воздухе ци меча Шэнь Цзинчжэ. Сань Вань сложил руки ладонями вместе, и чётки заскользили между его пальцами. И Дье вспорхнула с моего плеча и уселась на самую нижнюю ветку софоры, уставившись на человека внизу темно-красными глазами. Лю Руянь встала рядом со мной, зажав между пальцами пучок серебряных игл, смоченных в паралитическом яде.

— По Цзюнь, — я подошел к софоре и остановился в пяти шагах от него лицом к лицу. Лицо у него было совсем молодое, на вид не больше тридцати, но глаза выдавали возраст — светло-серые, с едва заметным золотистым кольцом вокруг зрачков, похожие на пару старых серебряных монет, до блеска отшлифованных временем.

— Сюй Ань, — он слегка кивнул, и тон его был столь мирным, будто он приветствовал ровесника. — Ты лицом пошел в деда больше, чем твой отец. Особенно глаза: у Сюй Чаннина глаза были в мать, а твои пошли вкривь, через поколение.

Он был знаком с моим дедом.

— Ты знал моего отца?

— Не только отца. Я знал твоего деда, твоего прадеда, твоего прапрапра… — По Цзюнь качнул рукой, проводя линию в воздухе. — Семнадцать поколений конфуцианских практиков по фамилии Сюй, если считать назад — я знал каждого. И не по книгам, а на поле боя. — Тон его по-прежнему оставался спокойным, а в светло-серых глазах отражались осколки листвы софоры. — Когда каждый из них умирал, я присутствовал лично. Кто-то ушел героически, кто-то бесславно, но не сдался никто. Этим я всегда восхищался.

Иглы в руке Лю Руянь издали едва слышный звон — она напитывала их духовной силой, готовясь применить в любую секунду. Шэнь Цзинчжэ сделал полшага вперед, и в ножнах глухо завибрировал меч.

— Не нервничайте, — По Цзюнь бросил на них взгляд, в котором не было и следа боевого задора. — Я пришел сюда вести переговоры, а не убивать.

— Охотники на Святых назначают встречу Конфуцианскому Мудрецу — разве о чем-то еще можно говорить?

— Можно. И тем для разговора предостаточно. — Он повернулся к Шэнь Цзинчжэ, и его взгляд на миг задержался на черной бирке у того на поясе. — Ты — Шэнь Цзинчжэ. Местонахождение твоего учителя… вернее, вряд ли ты захочешь называть его учителем… местонахождение Гу Цзяньтан зашифровано в этой бирке. Сюй Мо оставил её тебе именно для того, чтобы ты пришел ко мне.

Ци меча Шэнь Цзинчжэ яростно взметнулась вверх, но он с трудом подавил её в зародыше. Гу Цзяньтан — тот самый предатель-соученик, который вырезал весь его клан. Столько лет он даже не смел произнести это имя вслух, потому что расследование означало бы необходимость взглянуть правде в глаза. А теперь По Цзюнь произнес это так легко и непринужденно.

— Где он?

— Не спеши. Сначала обсудим дело, а после окончания все сведения о Гу Цзяньтане достанутся тебе бесплатно. — По Цзюнь снова посмотрел на меня. — Я явился сюда от имени Совета Старейшин Охотников на Святых, чтобы выдвинуть тебе одно условие. Точнее говоря — заключить сделку.

— Какую сделку?

— Война между Охотниками на Святых и родом Сюй длится уже три тысячи лет. Она не прекращалась с момента падения Человеческого Императора. — Он опустил взгляд на собственные ладони; в руках не было оружия, лишь крошечная нефритовая подвеска. Её носили столь долго, что края совершенно стерлись и округлились, а на поверхности был вырезан единственный иероглиф — Сюй. — Но за три тысячи лет лагерь Охотников тоже не был монолитным. Одни считают, что конфуцианских практиков нужно истребить до последнего, другие полагают, что Слова обретают форму закона уже не несут прежней угрозы, а третьи… — он поднял на меня глаза, — считают эту войну ошибкой с самого начала.

— К какому лагерю принадлежишь ты?

— К последнему.

Ветер на Равнине Белых Костей внезапно стих на мгновение, листва софоры перестала шуршать, и даже И Дье затаила дыхание. Пальцы Лю Руянь, сжимавшие иглы, замерли на весу.

— Ты — старейшина Охотников на Святых. Ты уничтожил семнадцать поколений рода Сюй. А теперь заявляешь, что эта война была ошибкой, — я чеканил каждое слово. — По Цзюнь, этими словами ты не сможешь искупить гибель семнадцати поколений.

— Знаю. Я и не прошу у тебя прощения. — По Цзюнь протянул мне нефритовую подвеску с ладони. Ту самую, точную копию той, что хранилась у Сюй Мо: красный шнур, зелёный нефрит, древний конфуцианский иероглиф Сюй, вырезанный на поверхности. Такие подвески были у каждого из рода Сюй. Это не трофей — это вещь моего деда.

— Твой дед перед смертью сунул мне в руку эту подвеску. Он сказал: «Беру ее не для того, чтобы ты искупил вину, а чтобы помнил. Помнил, какими людьми были члены рода Сюй». — Голос По Цзюня звучал почти неслышно. — Я помнил все сорок лет. Теперь я возвращаю подвеску роду Сюй.

Я взял её. Зелёный нефрит хранил тепло — По Цзюнь грел его своим телом все эти сорок лет. Края сгладились, узор шнурка стерся, что подтверждало: все эти четыре десятилетия он носил её при себе.

— Почему именно здесь? — спросил я, глядя По Цзюню в глаза. — Почему у софоры дядюшки Ци?

— Потому что Сюй Мо — единственный из рода Сюй за эти три тысячи лет, кому удалось выжить после встречи со мной. Твоего отца я не считаю, тот сознательно остался прикрывать отступление, я в этом не участвовал. А вот Сюй Мо я преследовал лично тринадцать лет: от Восточного Моря до Бездны Демонов, с Южных Границ до Равнины Белых Костей. Каждый раз ему удавалось чудом ускользнуть не потому, что он был так силен, а потому, что упорно не хотел умирать. — По Цзюнь взглянул на раскидистое дерево. — Я выбрал это место, потому что оно имеет для меня особый смысл. Это дерево твой дядюшка Ци вырастил ценой собственной жизни… Я говорю «силен» вовсе не о силе культивации. Я о той силе, когда человек, прекрасно понимая, что не сможет победить, преспокойно сидит и с улыбкой уплетает вонтоны. За свою жизнь я повидал немало сильных людей, но чтобы кто-то при мне ел вонтоны и критиковал их на соленость — он был единственным.

Лю Руянь незаметно убрала иглы. Глаза её покраснели, но она не плакала. Сжав кулаки, она смотрела на По Цзюня сложным, противоречивым взглядом: человек перед ней тринадцать лет преследовал Сюй Мо, но теперь с почтительной интонацией рассуждал о солености тех вонтонов. Сань Вань сложил ладони и тихо прошептал буддийскую молитву, а чётки замерли между его пальцев.

— И в чем же заключается твоя сделка? — спросил я.

— Семь мест в Совете Старейшин Охотников на Святых раскололись надвое. Партия войны настаивает на том, чтобы покончить с тобой, пока ты не окреп. Партия мира считает тебя шансом положить конец этой трехтысячной войне. В следующем месяце состоится день голосования Совета: по традиции для принятия решения требуется большинство голосов. Сейчас у партии войны три голоса, у партии мира — тоже три. Мой голос станет решающим. — По Цзюнь вернул подвеску, скрестил руки на груди и продолжил ровным тоном: — Если я отдам голос партии войны, Охотники на Святых бросят все силы на твою ликвидацию. Твоему отцу в свое время противостояла лишь половина Охотников, дядюшке Ци — тоже половина. Тебе же придется столкнуться со всеми поголовно. Но если я поддержу партию мира, решение не пройдет. Внутри организации начнется период противостояния, и по меньшей мере год тебя никто не тронет.

— Каковы условия?

— В течение года ты не имеешь права нападать первым ни на одного члена Охотников на Святых. Включая Гу Цзяньтана. — По Цзюнь бросил взгляд на Шэнь Цзинчжэ. — Я знаю, ты горишь желанием убить его. Но Гу Цзяньтан — один из ключевых старейшин партии войны. Если ты убьешь его в течение года, у партии войны появится формальный повод для выступления. Тогда мой голос воздержавшегося тебя уже не спасет.

Шэнь Цзинчжэ промолчал, но суставы его пальцев на рукояти меча едва заметно дрогнули.

— Почему ровно год?

— Через год в рядах Охотников на Святых произойдет смена поколений. Два самых радикальных старейшины из партии войны — Таньлан и Ци Ша — покинут Совет. К тому времени партия мира вместе с новыми членами сможет коренным образом изменить курс организации. Иными словами, ваш род Сюй преследовали три тысячи лет; если удастся продержаться этот год, в дальнейшем охота на вас прекратится навсегда. — По Цзюнь посмотрел на меня, и в его светло-серых глазах заискрился солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву софоры. — Один год в обмен на три тысячи лет. Подумай.

На Равнине Белых Костей стояла абсолютная тишина. Солнечные лучи пробивались сквозь листву софоры, оставляя на серо-белом песке бесчисленные мелкие пятна света. Снова подул ветер, заставив ветви дерева покачиваться, словно в знак одобрения за Сюй Мо.

Я опустил глаза на нефритовую подвеску в ладони. Почерк отца, записка дядюшки Ци, чётки старшего брата, подвеска деда. Каждое поколение рода Сюй оставляло мне что-то на память, а теперь По Цзюнь вернул мне вещь деда. Старейшина Охотников на Святых собственными руками вернул мне дедов нефрит.

— Кем ты приходишься… моєму деду? — спросил я.

По Цзюнь не ответил сразу. Он перевел взгляд на крону софоры и смотрел туда так долго, что я уж было подумал, будто ответа не последует. Затем тихим голосом он произнес всего четыре слова:

— Он мой старший брат.

Листва софоры вдруг зашуршала.

— Семнадцатое поколение рода Сюй, Сюй Чаннин — мой единокровный брат. Наш отец, шестнадцатое поколение конфуцианских практиков — Сюй Боань. — Голос По Цзюня звучал ровно, но каждое слово словно выкапывали со страшной глубины, выставляя под палящее солнце, прежде чем вымолвить. — Когда мне исполнилось пять, мать похитили Охотники на Святых, а отец погиб при осаде, пытаясь её спасти. Мать вызволили, но рассудок её помутился, и вскоре она скончалась от болезни. Совет Старейшин приютил меня и внушил, что убийцы — это род Сюй. Что род Сюй бросил мою мать и погубил отца. Я вырос среди Охотников и поверил в это. Сорок лет назад я лично участвовал в операции по уничтожению Сюй Чаннина. Я был молод, обманул его, воспользовавшись отцовской подвеской, выдав себя за младшего брата, и заманил в ловушку. В самый последний момент он раскусил меня, но убивать не стал. Он сунул мне в руку эту подвеску и сказал: «Ты мне не брат. Но мой отец — твой отец. Оставь эту подвеску себе. Когда-нибудь, если решишь признать свои корни, принесешь её потомкам рода Сюй». А затем он развернулся, чтобы сдержать погоню. Он так и не вернулся. Я тринадцать лет преследовал Сюй Мо, но каждый раз в самый последний момент рука не поднималась нанести удар. Сюй Мо был слишком похож на моего отца — те же глаза, точь-в-точь как у Сюй Чаннина, как у тебя.

По Цзюнь медленно закатал правый рукав. От запястья до локтя вся рука была покрыта густо высеченными мелкими иероглифами — древним конфуцианским письмом, в точности повторяющим почерк рода Сюй и символы на тех чётках.

— Здесь выбито генеалогическое древо рода Сюй. С первого по семнадцатое поколение, каждое имя я вырезал собственными руками. Вырезал сорок лет. Вырезая каждое имя, я про себя повторял: это мои сородичи, не я их убил, но я в долгу перед ними за их жизни. — Его пальцы скользнули по строчкам на руке и замерли на одной из мелких надписей: — Сюй Чаннин. Семнадцатое поколение. Брат. — Он перевел палец строчкой выше: — Сюй Боань. Шестнадцатое поколение. Отец.

По Цзюнь опустил рукав, скрывая имена, и когда снова поднял на меня взгляд, глаза его изменились — дело было не в цвете, а в том свете, что таился на самом дне.

— Ты прав, это не искупит ничью вину. Я не прошу прощения. Я лишь хочу, чтобы ты знал: в восемнадцатом поколении рода Сюй у тебя есть ещё один дядя.

Ветер пронесся по Равнине Белых Костей, сквозь ветви софоры, сквозь три тысячи лет молчаливого времени. Седовласый Охотник на Святых стоял под деревом, солнечный свет падал ему на плечи, а тень на серо-белой земле тянулась долго-долго — худая, как состарившийся за долгие годы бамбук.

Лю Руянь отвернулась, её плечо чуть заметно дрогнуло. Сань Вань повесил чётки на запястье, опустил голову, шевеля губами — он читал не заупокойную молитву, а гатху благословения. Шэнь Цзинчжэ убрал меч в ножны. Не потому, что потерял бдительность, а из уважения. Клинок Демона Меча никогда не возвращался в ножны перед врагом, но человек перед ними перестал быть просто врагом.

Я повесил дедову подвеску на шею. Нефрит коснулся кожи, и её тепло мгновенно сравнялось с моим собственным. После этого я протянул руку По Цзюню.

— Договорились. Срок — год. Я не трогаю Охотников, ты голосуешь воздержавшимся.

По Цзюнь пожал мне руку. Ладонь у него была холодной — той неизбывной холодной тугостью, которую не способны согнать даже сорок лет ношения клинков. Но хватка оставалась твердой, такой же уверенной, как почерк писем моего отца.

— Через год, — произнес он, — если партия мира одержит верх, я официально выйду из Охотников на Святых. И тогда, если пожелаешь, я смогу вместе с тобой пойти и воскурить благовония отцу и старшему брату.

— Хорошо.

По Цзюнь разжал руку, повернулся к Шэнь Цзинчжэ и достал из рукава свиток овечьей кожи, протягивая его.

— Местонахождение Гу Цзяньтана — Долина Разбитых Сердец в Лянчжоу. Вот карта. За эти годы он сменил личину и служит приглашенным старейшиной в одной из средних сект Лянчжоу. Его культивация уже достигла стадии Одухотворения, а охраняют его круглые сутки двенадцать телохранителей пика Золотого Ядра, сменяющих друг друга на постах. Когда истечет срок, эта карта может тебе пригодиться.

Шэнь Цзинчжэ принял карту и долго вглядывался в неё. Затем он свернул свиток, спрятал за пазуху и бросил По Цзюню:

— Через год, в Долине Разбитых Сердец. Я угощу тебя вонтонами.

По Цзюнь на миг замер, а затем улыбнулся. Его улыбка была точь-в-точь такой, о которой отец писал в письме: главное, чтобы на душе было легко — когда люди из рода Сюй улыбаются, морщинки у глаз всегда изгибаются в одну сторону.

— Договорились. С тремя видами мяса, поменьше лука.

— И побольше креветок.

По Цзюнь удалялся неторопливой походкой. Белые волосы постепенно растворялись в серо-белой пустоши, пока совсем не исчезли в утреннем тумане на краю Равнины Белых Костей. Он уходил на восток — туда, куда много лет назад исчез мой отец.

Листья софоры тихо шелестели. Я поднял голову к густой кроне, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, падали на лицо мягким теплом.

— Дядюшка Ци, — Лю Руянь прислонилась спиной к стволу софоры, и в её голосе слышались едва уловимые нотки не до конца прошедшего плача. — Твой брат приходился здесь. Пусть и без вонтонов, но он вернул то, что задолжал за сорок лет. Если ты всё ещё борешься со сном, выругай его прямо из сердцевины дерева. А набранившись, не забудь оставить для него чашку с палочками.

Ветви софоры легко качнулись, и с макушки сорвался лист, опустившись аккурат как раз на то место, где только что стоял По Цзюнь. И Дье слетела с ветки, опустилась рядом с опавшей листвой, наклонила голову и, подцепив листок клювом, положила его на тот самый пороговый камень под деревом, где были высечены слова. Надпись на камне, размытая дождями, потускнела еще сильнее, чем в прошлый наш приезд, но черты по-прежнему оставались четкими: Вонтоны неплохи. В следующий раз клади больше креветок.

Сань Вань опустил узелок под софорой и извлек принесенный из лавки термос-супницу. Крышка открылась, являя аккуратно уложенные четыре порции вонтонов: три порции с тремя видами начинки и одну с овощной. Миску с мясом он поставил рядом с пороговым камнем, а из узелка вытащил пару бамбуковых палочек, положив их на край чаши.

— Почтенный Сюй Мо, это лепил наставник перед самым уходом. Креветок положили много. — Остальные три порции с овощами он раздал нам, а свою взял, сделал глоток бульона, поднял глаза на софору и произнес: — Я младшее поколение и не застал почтенного в прежние годы. Но наставник сказывал, что вы больше всего любили вонтоны с тремя видами начинки и с минимумом лука. Сегодня наставник положил побольше креветок и поменьше соли. Отведайте.

Мы втроем уселись под софорой с пиалами вонтонов в руках и принялись за еду. Солнце светило в самый раз, листья софоры шуршали. И Дье слетела с ветки, приземлилась мне на колено и принялась клевать тесто из моей миски. Сань Вань поделился с ней кусочком теста из своей пиалы, и птица, умяв два куска, с довольным видом издала сытый звук, после чего вспорхнула обратно на дерево, усевшись на самую толстую горизонтальную ветвь вздремнуть.

— Год, — Лю Руянь отставила пустую пиалу и принялась загибать пальцы. — Пока Охотники не суются, наш план уединения можно продолжать. Сеть сбора информации наших кур достигнет Лянчжоу месяца через два, Сань Вань закончит переписывать писания примерно через месяц, а Шэнь Цзинчжэ… — она повернулась к нему. — Через год тебе предстоит путь в Долину Разбитых Сердец.

— Угу.

— Заранее предупреди, я сухпай тебе соберу.

— Хватит и вонтонов.

— В дороге вонтоны слипнутся.

— Даже слипнувшиеся они вкусные.

Лю Руянь больше ничего не сказала, продолжая молча перебирать пальцы. Но я заметил, как уголки её губ чуть заметно дрогнули в улыбке — не победной и не радостной, а той самой улыбке человека, который думает: этот парень безнадежен, но всё же чертовски хорош.

Прислонившись спиной к стволу софоры с пиалой остывшего бульона, я чувствовал, как тепло всё равно разливается по телу с каждым глотком. Достав из-за пазухи отцовские записки, я раскрыл их на форзаце: Слова обретают форму закона — не благо и не проклятие, а инструмент. Добро или зло инструмента кроется в сердце того, кто им владеет. Отец, сегодня на Равнине Белых Костей старейшина Охотников на Святых По Цзюнь — твой брат, мой дядя — вернул мне дедову подвеску. С сегодняшнего дня в роду Сюй стало на одного человека больше. Не враг, а семья. Ровно через год он пойдет со мной, чтобы воскурить благовония тебе и деду. И тогда мы снова поедим вместе вонтонов.

Я закрыл тетрадь и посмотрел на крону софоры. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, расписывая землю бесчисленными золотистыми пятнышками. Налетал легкий ветерок, пятна света мягко покачивались, словно кто-то ворочался во сне глубоко внутри дерева, продолжая свой долгий отдых.

http://bllate.org/book/21206/2146469