Готовый перевод Daily Life of Being Turned Gay by the Male Lead After Transmigrating into an Apocalypse / Пережив конец света, я случайно стал парнем главного героя: Глава 58. Поцелуй..

.

В гостиной сидело довольно много людей. Мужчины и женщины в блестящих, роскошных нарядах обращали на мать с сыном взгляды, полные то ли любопытства, то ли откровенного презрения. Они разглядывали их так, словно перед ними оказалась какая-то невыносимая грязь, которой не место в приличном обществе.

Мать с силой толкнула его вперед и с глухим стуком рухнула на колени прямо на холодный, твердый пол, заставляя и его опуститься рядом. А затем, глядя на сидевшего во главе зала мужчину средних лет – человека с властным лицом и ледяным взглядом, – принялась горько плакать, жалобно умолять и раз за разом заставлять мальчика произнести слово «папа».

Тот мужчина – его биологический отец – лишь слегка нахмурился. Он бросил на них невыносимо отстраненный, откровенно брезгливый взгляд, словно смотрел на прилипшее к подошве ботинка дерьмо, от которого никак не избавиться. А затем просто отвернулся, будто боялся испачкать глаза, если задержит на них внимание хоть на секунду дольше.

Со всех сторон послышались приглушенные смешки и перешептывания. Чужие слова, словно отравленные иглы, вонзались в уши маленького ребенка.

«Ублюдок», «Бесстыжая», «Губу раскатала»… «Хоть бы в зеркало на себя посмотрели», «Ишь чего удумали, в семью захотели влезть, ни стыда, ни совести…»

…мать продолжала рыдать и умолять. Она даже проползла пару шагов на коленях, протягивая руки в попытке вцепиться в штанину того мужчины, но тот безжалостно и с явным омерзением отшвырнул её ногой.

Тот мужчина наконец заговорил. Голос был негромким, но настолько ледяным, что в нём не было ни капли человеческого тепла. Словно зачитывая приговор, он произнес:

– Вышвырните её. И этого ребёнка заберите вместе с ней. Впредь им запрещено появляться на глаза кому-либо из семьи Цзян.

Тотчас же вперёд выступили несколько рослых слуг в чёрном и с бесстрастными лицами принялись оттаскивать их прочь.

Мать начала отчаянно вырываться. Словно обезумев, она вдруг наотмашь влепила Цзян Цзюэ жестокую пощёчину! Резкий, звонкий хлопок разнёсся по внезапно затихшему залу, болезненно резанув по ушам.

Острые ногти оставили на его щеке несколько кровоточащих царапин. Она истерично кричала, изрыгая проклятия:

– Это всё из-за тебя! Бесполезный кусок мусора! Даже твой собственный отец не желает тебя признавать! Зачем я вообще тебя родила?! Какой от тебя толк?!

В тот миг Цзян Цзюэ не чувствовал обжигающей боли на лице, не слышал гула голосов вокруг. Ему казалось, что весь мир превратился в немое чёрно-белое кино, в котором остался лишь бесконечный, пробирающий до костей холод.

Он хотел увести мать за собой, сбежать из этого места, где ему было нечем дышать. Но она упиралась так, словно цеплялась за последнюю спасительную соломинку, намертво отказываясь уходить. Происходящее превратилось в полнейший хаос и невыносимое унижение.

В конце концов их всё же бесцеремонно «попросили» выйти, вытолкав из особняка под проливной дождь.

Железные ворота с тяжёлым грохотом захлопнулись за его спиной, отрезая от царивших внутри яркого света и тепла – пусть даже фальшивого.

Ледяной дождь мгновенно промочил насквозь его тонкую одежду. Холод смешался с обжигающей болью на лице и бесплодной мерзлотой, сковавшей сердце.

И тут боковая калитка приоткрылась.

Из-за неё выглянула девочка в чистом красивом платье, с волосами, уложенными словно у принцессы. В руке она держала зонтик.

Она посмотрела на промокшего до нитки, дрожащего мальчика, затем – на стоявшую рядом мать, чья истерика постепенно сменилась всхлипами. Вдруг девочка вырвала ладошку из руки няни, бегом вернулась под навес, схватила ещё один зонтик и снова подбежала к нему. Приподнявшись на цыпочки, она попыталась протянуть зонтик мальчику.

– Возьми. Под дождём можно заболеть, – звонко произнесла девочка.

Он застыл, словно окаменев, и так и остался стоять под дождём, не протянув руки за зонтиком.

Няня поспешно подбежала следом. На её лице смешались неловкость и настороженность. Она рывком оттащила девочку назад, что-то тихо прошептала ей на ухо, а потом, почти волоком утащив её за собой, торопливо скрылась в боковой калитке. Та снова закрылась, не оставив ни малейшей щёлки.

Он стоял на месте, глядя на быстро захлопнувшуюся калитку, потом перевёл взгляд на мать, которая всё ещё рыдала и кричала под дождём. В конце концов он ничего не сказал, ничего не взял и, развернувшись, шаг за шагом двинулся в самую глубь проливного дождя.

Мать плелась следом, то проваливаясь в лужи, то едва удерживая равновесие. Её ругань постепенно заглушал шум хлещущей воды.

Позже мать окончательно сошла с ума. Однажды, напившись, она выбежала на дорогу…

В мире стало тихо. И окончательно холодно.

Он последовал за дедушкой Чжаном, собиравшим мусор, и начал бороться за жизнь в трущобах на самом дне города.

Он копался в мусоре, терпел побои, у него отнимали с таким трудом накопленные несколько юаней. Он познал всю глубину человеческой злобы, а в бесчисленных падениях и подъёмах вновь закалил самые крепкие кости и самое ледяное сердце.

Когда же грянул апокалипсис и рухнул привычный порядок, ему, напротив, показалось, что мир наконец-то сбросил маску, обнажив свое истинное – жестокое, но честное – лицо.

Он думал, что давным-давно безвозвратно похоронил «семью Цзян» вместе со всем этим невыносимым прошлым.

И никак не ожидал снова встретить Цзян Линь прямо здесь, рядом с Чу Яном.

Когда он увидел, как она бросилась к Чу Яну, когда заметил в её глазах холодный расчет (пусть и тщательно скрываемый), насильно запертые воспоминания мгновенно хлынули наружу, неся с собой застарелый запах тлена и острую, саднящую боль.

И всё же сейчас, когда его взгляд вернулся к безмятежно спящему лицу Чу Яна, когда он ощутил абсолютно реальную, осязаемую мягкость и тепло одеяла, а также то чувство покоя, которое наполняло это крошечное пространство, переставшее быть пустым благодаря дыханию еще одного человека… бушующая, ледяная ярость, поднявшаяся со дна души Цзян Цзюэ, начала медленно, капля за каплей, утихать.

Мрак прошлого невозможно было стереть без следа, но, по крайней мере, сейчас у него было настоящее, которое хотелось защищать, и… завтрашний день, в котором будет этот человек. День, которого, пожалуй, стоило ждать с надеждой.

Он протянул руку. Кончики пальцев коснулись щеки Чу Яна, а затем невероятно легко, почти невесомо, отмахнули выбившуюся прядь волос, упавшую тому на лоб.

В его жизни редко случались моменты, когда он мог вот так просто, не таясь, смотреть на кого-то. Без необходимости быть начеку, без нужды просчитывать ходы. Просто… смотреть.

Какой-то уголок в его сердце, скованный льдами слишком долго, казалось, незаметно подтаял под этим самым взглядом.

Незнакомый, почти первобытный порыв захлестнул его без малейшего предупреждения.

Он накатил быстро и легко, но таил в себе непререкаемую силу.

Ведомый сложным клубком чувств, в которых он сам еще не до конца разобрался, Цзян Цзюэ медленно и в высшей степени сдержанно наклонился.

Его движения были тихими и плавными, словно он боялся спугнуть какой-то хрупкий сон.

По мере приближения его тень накрыла половину лица Чу Яна.

А затем легкий, прохладный поцелуй – нежный и полный трепетной осторожности – опустился в самый центр лба Чу Яна.

Они соприкоснулись лишь на мгновение. Такое короткое, что оно могло показаться иллюзией.

И почти в ту же секунду, когда губы Цзян Цзюэ оторвались от кожи, спящий Чу Ян, казалось, что-то почувствовал.

Он бессознательно нахмурился и издал невнятный, пропитанный густым сном звук:

– М-м-м…

Этот звук был таким мягким и тягучим, словно недовольное бормотание маленького зверька. Чу Ян рефлекторно повернул голову, потершись щекой о подушку, будто пытаясь избавиться от легкого прохладного раздражителя, а может, просто устраиваясь поудобнее.

Его длинные ресницы дрогнули, но глаза так и не открылись.

Бормотание быстро стихло. Дыхание снова стало ровным и глубоким, даже тяжелее, чем раньше. Очевидно, он снова провалился в еще более глубокий сон, совершенно не подозревая ни о легком поцелуе, только что коснувшемся его лба, ни о сложном, нечитаемом взгляде, который был прикован к нему с такого близкого расстояния.

Цзян Цзюэ не стал сразу ложиться обратно. Он так и замер, слегка склонившись над Чу Яном, и продолжал смотреть на него.

Это мягкое «м-м-м» и то, как парень потерся о подушку, сработали словно крошечный крючок, который осторожно, но метко зацепил самое нежное место в его сердце.

Необъяснимое тепло, смешанное с чем-то еще, с эмоциями, в которых он сам не мог разобраться, тихонько поднялось из самых глубин души, окончательно смывая последние остатки той мрачной ярости, что вынырнули из прошлого.

Цзян Цзюэ продолжал нависать над ним, не спеша отстраняться.

Он смотрел на этого парня так, словно никак не мог насмотреться. Лишь когда ночь стала совсем глубокой, он снова лег на спину, но его взгляд по-прежнему был прикован к лицу Чу Яна.

Глядя на то, как к Чу Яну вернулся спокойный сон, последние отголоски бури в глазах Цзян Цзюэ окончательно затихли. Но если присмотреться повнимательнее, под этой ровной гладью скрывалось нечто, отличающееся от того, что было раньше. Что-то гораздо более глубокое. И куда более серьезное.

http://bllate.org/book/20912/2132889