Готовый перевод The 27 Club / Клуб 27: Городские легенды: Глава 11

— Вообще-то меня зовут Горячая Сухая Лапша, — сощурился парень. Губы у него полыхали от острой паприки, обильно присыпанной поверх жареной грудинки, а может, он просто выражал крайнее недовольство.

— А скажи-ка мне, — Цзянь Няньбо отпил из пиалы холодного чая и весело щелкнул палочками парня по лбу, — как ты раньше в таких заведениях расплачивался?

Юноша возмущенно схватился за лоб, но, услышав вопрос, мгновенно сник.

Цзянь Няньбо все понял без слов и сокрушенно покачал головой:

— Только не говори, что ты ни разу в жизни не платил. В вашем бессмертном мире… э-э… вообще законы есть?

— Ну… мы с Сестрицей Мяньво и остальными просто смывались сразу после еды, — юноша виновато опустил голову, напоминая нашкодившего хаски, разгромившего гостиную. — Признаю, я был неправ.

А затем, точно пытаясь загладить вину, совсем тихо добавил:

— Но я ведь поступал по велению сердца! Живу так, чтобы душа радовалась и ничто не стесняло.

Впрочем, во взгляде его четко читалось: критику принимаю, но менять ничего не собираюсь.

Цзянь Няньбо едва скрыл ухмылку. И впрямь, банальный побег из ресторанчика без оплаты на преступление против человечества не тянет. Видимо, в мире духов к местным «госслужащим» по умолчанию относят исключительно тех, кто обделен моральными устоями. Назвал его духом-паразитом, а этот мелкий бессмертный и вправду оказался редкостным пройдохой.

Сделав строгое лицо, Няньбо сурово произнес:

— Значит, сам понимаешь, что кругом виноват.

Лэ Гань хоть и чувствовал неловкость, но стыд отхлынул мгновенно. Он снова с жизнерадостной улыбкой уставился на собеседника.

— Только вот духовных техник у тебя больше нет, и сбежать сквозь пиалу ты не сможешь. Теперь ты такой же смертный, как и мы, — Цзянь Няньбо прочистил горло и поставленным дикторским тоном принялся вгонять парня в краску: — Так что слушай сюда. Запомни: раз уж ты остался в нашем мире, изволь играть по местным правилам. А главное правило людей гласит: за все, что тебе нравится, надо платить. Хочешь есть — плати, хочешь учиться — плати, играешь в игры — снова плати! Кто платит, тот и босс, тот и старший брат. Усвоил?

Парнишка не ожидал от Цзянь Няньбо такой неожиданной наглости. Едва он вознамерился незаметно притянуть к себе тарелку с печеными баклажанами, как его запястье перехватили.

Вложив в хватку всю силу, накопленную за годы занятий волейболом, Няньбо жестко зафиксировал его руку:

— Сегодня плачу я. А значит, я зову тебя Лэ Ганем, и ты не смеешь спорить. Понял?

— Понял, я — Лэ Гань, — юноша скосил глаза на натянувшийся бицепс Няньбо, мгновенно вспыхнул до корней волос и прикусил нижнюю губу.

Впрочем, новое имя он принял быстро и тут же вернулся к своему привычному беззаботному состоянию.

— Брат, — мягко пролепетал он, — я только спросить забыл… А что значит «Лэ Гань»?

Цзянь Няньбо удовлетворенно ухмыльнулся и, ответив тем же оружием, с молниеносной скоростью засунул ему в рот шампур с жареной свининой:

— Ешь давай, молча!

В старом Цзянчэне поговорка «Шашлык да чеснок — и бессмертным быть не срок» казалась Няньбо обычной рифмованной нелепицей. Лишь теперь он осознал: народная мудрость не врёт.

В некоторых людях — точнее, духах — от рождения заложен особый талант: есть так, что у окружающих слюнки текут. Лэ Гань орудовал палочками и шампурами с ловкостью дикого зверька, прорвавшегося к сосновым орехам. Набивая щеки до предела, он отправлял в рот то хрящики, то сочную грудинку, заставляя их аппетитно хрустеть на зубах.

Наблюдая за тем, как парень уминает угощение за обе щеки, а в воздухе витает густой аромат запеченного чеснока и кунжутного соуса, Цзянь Няньбо и сам проникся каким-то необычайным весельем.

Несмотря на то что три мощных напольных кондиционера пахали на пределе возможностей, из-за наплыва посетителей и сизого дыма над жаровнями в зале «Барбекю у Лао У» стояла невыносимая духота. Воздух казался плотным, словно накрытым белой пеленой. Няньбо чуть не задыхался от жары. Капли пота с лба то и дело падали на стол, и он глушил холодный травяной чай литр за литром, пытаясь хоть как-то остыть.

Как вдруг со спины накатила странная волна жара.

Этот душный поток, состряпанный из перегара, резкого чесночного духа, острой паприки и откровенно недобрых намерений, вылился в густой, пропитанный этанолом баритон:

— Слышь, красавчик… Чё от тебя так сладко пахнет-то, а? Дай ещё нюхну…

— Разит-то как вкусно… Я прямо хмелею, пацан. Может, телефончик оставишь?

Цзянь Няньбо обернулся и уперся взглядом в широкоплечего, тучного мужчину с массивной золотой цепью на шее. Черная футболка на нем трещала по швам, готовая вот-вот лопнуть под напором внушительного пивного брюха. Багровые скулы и узкие, заплывшие жиром щелки вместо глаз не оставляли сомнений: тип был из категории тех, с кем лучше не пересекаться.

Судя по всему, этот любитель золота принял на грудь не один литр дешевого пойла еще с самого полудня.

Заслонив собой Лэ Ганя, Цзянь Няньбо указал пальцем на собственную грудь:

— Это ты мне, что ли? Про «красавчика»? Надо же, братан, не ожидал от тебя таких комплиментов.

Мужчина качнул указательным пальцем из стороны в сторону, а затем перевел взгляд на Лэ Ганя, который в этот момент вдохновенно заглатывал очередную порцию жареного глютена. Обнажив желтые зубы, верзила с золотой цепью гнусно ухмыльнулся:

— От тебя пахнет, малец…

Няньбо слегка повернул голову и скосил глаза на соседний стол. Там восседали такие же пузатые дельцы с ношами тяжелых цепей на шеях. Они с живым интересом наблюдали за происходящим, предвкушая забавное зрелище.

Развязка обещала быть скверной. Няньбо быстро сообразил: в этой ситуации дураком выйдет либо он с Лэ Ганем, либо этот любитель чужих ароматов.

— Слышь… погнали со мной. Я тебя одену, обую, обижать не буду… — пьяный заплетался, но продолжал тянуть носом, будто выслеживал добычу. Он уже протянул ладонь, намереваясь сжать пухлую щеку Лэ Ганя.

Няньбо среагировал мгновенно. Схватив верзилу за запястье, он издал короткий, презрительный щелчок языком.

И надо же такому случиться на улице Гуанвань! 2012 год на дворе, а он вынужден наблюдать вульгарную сценку из дешевого сериала: деревенский амбал пристает к беззащитному… духу. В старых мелодрамах и то сюжеты были тоньше!

Искусство действительно черпает вдохновение из жизни, но с одной оговоркой: реальность порождает куда более дикий фарс. И надо же было этой ахинее произойти прямо здесь и сейчас.

Говорят, определенный тип мужчин до седых волос охотится за молоденькими личиками. Где бы они ни оказались, животный инстинкт мгновенно превращает их в самых озабоченных самцов на пять километров вокруг.

Но Няньбо никак не ожидал, что пошлость и хамство этого типа окажутся настолько концентрированными.

— Убери свои грабли, тварь! — неожиданно первым сорвался Лэ Гань.

С грохотом швырнув палочки на стол, он изменился в лице. Прочь слетела вся прежняя мягкость. Он прорычал, едва ли не срываясь на фальцет:

— Напроситься решил?! Ты хоть соображаешь, на кого батон крошишь?!

С этими словами Лэ Гань мгновенно сложил указательный и средний пальцы правой руки и ткнул ими прямо в переносицу верзилы.

— Ого! А малец-то с перчинкой! — мужчина мерзко облизнул губы.

Лэ Гань уставился на совершенно невредимого обидчика, затем перевел взгляд на свои дрожащие пальцы. Лицо его мгновенно посерело:

— Мои… мои духовные техники…

Цзянь Няньбо соображал быстро. Понятно: парнишка пытался применить духовную технику и выставить хама за дверь — точно так же, как пару часов назад у себя в комнате. Вот только духовные техники испарились, и приём «куда ткну, там и рванет» накрылся медным тазом.

В глазах верзилы вспыхнула еще более грязная похоть. Нависая над столом, он протянул руку к лицу Лэ Ганя, расточая вокруг себя отвратительный перегар:

— Я ж по-хорошему говорю, малец, пошли…

В ту же секунду Цзянь Няньбо своей широкой ладонью мертвой хваткой сжал пальцы наглеца и резко вывернул их назад.

— Ты кого тут мальцом назвал, чучело?

От неожиданной и резкой боли верзила отпрянул на пару шагов. Заламывая побелевшие от напряжения пальцы, он дико взвыл:

— Ты, мразь, не суйся не в свое дело!

Няньбо ободряюще похлопал обомлевшего Лэ Ганя по плечу, давая понять, что все под контролем. Затем взгромоздил ногу на скамью, приняв позу матерого вожака, заявляющего права на свою территорию:

— Не мое дело?! Запомни, урод: у него есть только один старший брат. И этот брат — я!

Шум привлек внимание всего зала. Вокруг царила звонкая тишина: посетители с шампурами в руках застыли, наблюдая за развязкой. Кто-то тихо подбадривал Няньбо, кто-то начинал гневно шептаться, тыча пальцами в разбушевавшегося хама.

Поняв, что потерял лицо перед собутыльниками, верзила с диким ревом кинулся на Цзянь Няньбо:

— Мать твою, ты сам напросился!

В следующее мгновение туша амбала закрутилась на месте и, подобно волейбольному мячу, отброшенному мощным блоком, полетела в обратном направлении.

На пути его позорного отступления захмелевшие, но весьма сообразительные зрители быстро освободили пространство, дабы не пропустить ни капли зрелища. Верзила с оглушительным треском несколько раз приземлился на жесткий пол, основательно приложившись копчиком.

— Ну давай, подойди! — Цзянь Няньбо поманил его пальцем, про себя подумав: не зря все-таки прошли годы тренировок на позиции связующего в университетской сборной.

Связующему нужна не только сила верхнего плечевого пояса, но и особый, хлесткий импульс кисти. Прием «четырьмя золотниками побороть тысячу пудов» Няньбо не применял давно, но мышечная память сработала безупречно.

Увидев, как ситуация мгновенно развернулась на сто восемьдесят градусов, Лэ Гань тоже вскочил со скамьи и, приняв грозный вид, крикнул в сторону барахтающегося на полу хама:

— Мой брат — мастер! И вообще…

Он осекся, а затем во весь голос выдал:

— У него за спиной такие люди стоят!

Цзянь Няньбо: «?»

Лишь спустя пару секунд до него дошло: под «людьми за спиной» этот дуралей, скорее всего, имел в виду того самого «старого духа», которого ранее назвал «бессмертным деспотом».

Однако эффект оказался невероятным. Едва верзила собрался подняться, как от этих слов лицо его мгновенно пошло белыми пятнами. Ноги подкосились, и он с глухим «бум!» снова рухнул на задницу.

Тяжело дыша, точно побежденный в драке пес, он судорожно поднялся и вместе со своими собутыльниками поджал хвост, убираясь восвояси.

На залитом жиром полу «Барбекю у Лао У» амбал напоследок еще и поскользнулся, с размаху посчитав носом липкие плитки.

По залу прокатился дружный хохот. Атмосфера в заведении мгновенно разрядилась, став еще более непринужденной и веселой.

Когда Няньбо и Лэ Гань переводя дух уселись обратно за стол, к ним подошел сам хозяин, Лао У. Он поставил перед ними две глубокие пиалы с наваристым рыбным супом с лапшой и уважительно проговорил:

— А ты парень не промах! Видать, с малых лет рукопашкой занимаешься? Да еще и в органах завязки имеешь. Уважуха!

— Постойте, — Цзянь Няньбо пододвинул пиалу. — В каких еще органах?

Густой пар от горячего бульона обволакивал лицо владельца. Тот сквозь дымку уставился на Лэ Ганя:

— Так брательник твой сам сказал! Ты чё, не слыхал? Сказал же: «за спиной люди стоят».

Хозяин выудил из подставки бамбуковую палочку и принялся чеканить каждое слово:

— «За спиной люди стоят» — это же чисто наш, понятийный базар! Уголовные сразу просекли: у вас в ментовке крыша железобетонная. А ты думал, чего они так резко свалили?

Цзянь Няньбо: «…»

Вот уж действительно — ляпнул не подумав, а попал в точку!

Лэ Гань, хоть ничего и не понял, смущенно притих, изо всех сил изображая вежливую осведомленность.

— Попробуйте-ка мой фирменный рыбный суп, — Лао У расплылся в лестной улыбке, словно прикоснулся к большой государственной тайне. — Заходите почаще, не забывайте старика!

Не успел Няньбо вымолвить: «Да вы все неправильно поняли», как из глубины зала донесся крик: «Пятый го, посчитай кассу!» Лао У откликнулся: «Иду, чё орать-то!», и мгновенно испарился.

Густой суп и впрямь оказался достоин хвалебных од хозяина. Наваристый рыбный бульон отдавал глубоким, насыщенным вкусом, а обжаренные во фритюре хрустящие палочки юйтяо частично пропитались соусом, сохраняя при этом аппетитную корочку. При каждом укусе на языке расцветало буйство текстур: упругая лапша, сочный хлеб и пряные сушеные креветки создавали идеальный баланс соли и аромата.

Цзянь Няньбо, гордый недавней победой, принялся с аппетитом уплетать угощение, не забывая подбадривать спутника:

— Ешь, пока горячий! Вкус — просто отпад!

Однако тень напротив оставалась неподвижной, словно застывшее каменное изваяние.

Ощутив неладное, Няньбо позволил накрученной на палочки лапше соскользнуть обратно в бульон и поднял глаза:

— Ты чего?

Глаза Лэ Ганя, еще недавно сиявшие чистым светом, налились краснотой, расходившейся к самым кончикам ушей.

Крупные, словно горошины, слезы одна за другой капали из его глаз, с тихим всплеском разбиваясь о поверхность горячего бульона.

http://bllate.org/book/20454/4533606