Готовый перевод The Mute Guard's Pregnant Escape / Немой телохранитель сбежал с ребёнком князя: Глава 27

В тот самый миг, когда его схватили за руку, Шэнь Цюэ заскжетал зубами, в желудке у него всё перевернулось, и его чуть не вырвало прямо на месте.

Двое стражников, заметив неладное, тут же шагнули вперед, ухватили Цзян Шаосюня за плечи и грубо оттащили назад. Надежно зафиксировав его, они повернулись к Шэнь Цюэ и осведомились:

— Господин, как с ним поступить?

Как поступить?

Шэнь Цюэ желал ему смерти, желал, чтобы тот исчез с лица земли, не оставив после себя и следа.

Однако, сколь бы ни был подл этот Цзян Шаосюнь, по закону он оставался простым простолюдином. Забить его до смерти без всякой причины — значит навлечь на себя судебное разбирательство. Впрочем, суд — это еще полбеды, просто Шэнь Цюэ не желал, чтобы из-за подобного отребья резиденция Янь-вана понапрасну покрыла себя позором.

Если бы его грязная кровь брызнула у парадных ворот резиденции, это осквернило бы чистые белые плиты перед входом.

Словно угадав его мысли, Цзян Шаосюнь тут же сверкнул своими узкими глазами, исполненными жадности и презрения:

— Цзян Гуаньэр, ты теперь человек зажиточный, но не забывай: как ни крути, я твой родной отец. Смеешь потакать им, чтобы они распускали руки, — и я тебе жизнь медом не

устрою!

Он был абсолютно уверен в одном: Шэнь Цюэ не посмеет отречься от него.

Этот немой теперь тоже чиновник, но хоть Цзян Шаосюнь не знал ни единого иероглифа, он прекрасно понимал: все эти чинуши дорожат своей репутацией. Отказаться признать отца да еще и сдать родного родителя властям — любого из этих поводов с лихвой хватило бы для доноса от какого-нибудь цензора.

Цзян Шаосюнь не чувствовал за собой ни малейшей вины, и праведный гнев закипел в нем:

— Ишь ты! Твоего отца оскорбляют и кроют последними словами, а ты еще и хвост поджимаешь! Разбогател, так всю совесть растерял, непокорный и неблагодарный ублюдок!

Цзян Шаосюнь намеревался и дальше следовать за ними и браниться, но Шэнь Цюэ преградил ему путь. С лицом, искаженным от брезгливости, он замахал руками, набираясь смелости, и беззвучно пригрозил ему.

Этот сквернословный рот не щадил никого, стоило ему открыться — и спуска никому не было. Даже сам Шэнь Цюэ порой недоумевал, как это отец до сих пор не был до смерти забит кем-нибудь за столько-то лет?

Шэнь Цюэ велел Юаньчжи сунуть стражникам немного серебра, сказав, что хочет угостить их выпивкой. Увидев деньги, те сразу повеселели лицом.

Пусть даже ради этого он ни за что не стал бы устраивать сцену при всех.

Ругань становилась всё грязнее, и, видя, что оба стражника уже теряют терпение и собираются пустить в ход палки, Юаньчжи поспешил перевести:

— Мой господин говорит: отпустите его.

Он знал Цзян Шаосюня лучше всех: тот явился сюда вовсе не ради воссоединения семьи. Он лишь решил, что сын выбился в люди, и пришел вымогать серебро на выпивку.

Стражники переглянулись и, хоть делали это без особой охоты, все же разжали руки.

А Цзян Шаосюнь расправил плечи, самодовольно ухмыльнулся и, задрав нос, бросил стражникам:

— Всё еще столбом стоите? Не видали, что ли, что ваш господин уже признал меня отцом? А ну живо ведите меня внутрь, угощайте отменной едой да ублажайте по высшему разряду, заглаживайте вину!

Эти стражники только и делали, что встречали и провожали благовоспитанных литераторов, гостей со вкусом, знатных господ да молодых чиновников. Они еще не встречали столь наглого подонка и уже были готовы закатить глаза до неба, но из-за того, что этот тип приходился Шэнь Цюэ родным отцом, лишних слов говорить не стали.

Словно подтверждая его догадку, услышав перевод Юаньчжи, Цзян Шаосюнь выпучил глаза и понизил голос:

— Я твой родной отец, неужто я тебе зла желаю? Что за речи ты заводишь?

Стоило той руке опуститься на него, как Шэнь Цюэ инстинктивно отпрянул. Скосив глаза, он заметил черную грязь под его ногтями, а в следующее мгновение до его носа долетел кислый дух выветрившегося перегара, напоминавший вонь подгнившего тофу. Шэнь Цюэ едва не прикусил язык, чтобы не стошнило прямо здесь.

Он резким движением отбросил руку Цзян Шаосюня и нахмурился:

— Не трогай меня!

На этот раз это было чтение по губам, и Юаньчжи не пришлось ничего пояснять — Цзян Шаосюнь и сам всё понял.

Ему стало не по себе. Холодно бросив презрительное «тц», он продолжал твердить одно и то же:

— Ого, выбился в чиновники — и возомнил о себе невесть что? Смеешь повышать голос на собственного отца? Не забывай свои корни! Ты всего лишь яйцо, снесеное в птичьем гнезде. Другие зовут тебя господином, но неужели ты и впрямь возомнил себя барином? Вечно у вас, нищих, дурацкие замашки!

Шэнь Цюэ не обращал на него внимания, и тот, поворчав еще немного, затих.

Стоило им тронуться в путь, как Шэнь Цюэ заметил, что тот привел с собой еще кого-то. Пока Цзян Шаосюнь скандалил у ворот, эта женщина пряталась в ближайшем переулке.

На вид ей было около тридцати или сорока лет, голову покрывал синевато-черный плат, на лице — ни грамма пудры или белил, а на потемневших губах залегло несколько мелких трещинок.

Когда Цзян Шаосюнь грубо приволок ее за собой, она всё жалась от страха, украдкой бросая робкие взгляды на Шэнь Цюэ. Грубым толчком он вытолкнул ее вперед и представил:

— Гуаньэр, это новая жена твоего деда, твоя мачеха.

Шэнь Цюэ не желал тратить на них даже лишнего взгляда, тогда Цзян Шаосюнь принялся подталкивать женщину в спину:

— Онемела, что ли? Это родной сын твоего мужа Цзян Шаосюня, не знаешь, как его поприветствовать?

Услышав окрик, женщина робко шагнула вперед и тихонько позвала:

— Г-гуаньэр.

Стоило ей произнести это, как он снова дернул Шэнь Цюэ за рукав:

— Мачеха тебя зовет, правил приличия не знаешь? Говорить не умеешь, так хоть откликнись! Уехал на несколько лет, стал чиновником, так теперь и отца с матерью поприветствовать разучился?

Шэнь Цюэ сделал вид, что ничего не слышит, позволяя тому тыкать ему в нос ругательствами. В конце концов, они только что воссоединились, и Цзян Шаосюнь все же опасался его нынешнего положения, поэтому, выругавшись пару раз, снова прикусил язык.

Цзю Сяолоу находился в соседнем квартале, пара шагов — и они на месте.

Переступив порог, Шэнь Цюэ велел Юаньчжи попросить у управляющего отдельный кабинет на верхнем этаже. В зале стоял шум, со всех сторон доносились звуки музыки и барабанов, так что никто не обратил на них внимания.

Цзян Шаосюнь за всю свою жизнь никогда не бывал в столь роскошных местах. Оказавшись в таверне, он не только глазел по сторонам, но и то и дело норовил потрогать попадавшиеся по пути украшения, без конца цокая языком:

— Ц-ц-ц.

Едва они уселись за стол, как Цзян Шаосюнь, проигнорировав попытки женщины остановить его, схватил меню и крикнул подносителю, указавшему им дорогу:

— Эй, для начала подай-ка мне два доу лучшего вина из вашей таверны!

Подноситель окинул его взглядом: на госте красовался потрепанный халат на чешуйчатой бумаге, обшлага рукавов лоснились и истерлись, были грязными и короткими. Затем слуга перевел глаза на молчаливого Шэнь Цюэ и робко предостерег:

— Уважаемый гость, самое лучшее вино в нашей таверне стоит десять тысяч цяней за доу.

Цзян Шаосюнь сперва слегка опешил, словно цена его ошеломила, но, покосившись на Шэнь Цюэ, тут же ударил кулаком по столу:

— И что с того, что десять тысяч цяней?! Мелкий щенок, вздумал людей за глаза презирать? Видишь господина напротив меня? Это мой родной сын, чиновник из резиденции Янь-вана, человек, коего ван ценит больше всех! Стоит ему хоть капельку расстроиться — и ваша таверна завтра же закроется!

Лицо подносителя исказилось в нерешительности — вряд ли кому-то было приятно выслушивать подобное.

К счастью, Юаньчжи сообразил, в чем дело, и, не дожидаясь жестов от Шэнь Цюэ, заранее оттащил парня к выходу из кабинета. Указав себе на голову, он тихо прошептал:

— У него не все дома, по дороге собака искусала. Считай, что это пес брешет, неси всё как велено — мой господин в силах оплатить вино.

Услышав это, подноситель со скорбным лицом удалился.

В то же самое время внутри кабинета.

Убедившись, что посторонний вышел, Цзян Шаосюнь внезапно подался вперед, с угодливой улыбкой придвинулся к Шэнь Цюэ и заговорщицки произнес:

— Подумать только, какие порядки в этой столичной таверне! Стоимость двух доу вина равна тому, на что твой отец полгода пьянствует. Его что, слитки золота и серебра перегоняют, раз они запрашивают такую цену? Ц-ц-ц.

От одного голоса этого человека Шэнь Цюэ затошнило с новой силой. Не поднимая головы, он лишь коротко чертнул жест в воздухе.

Юаньчжи тут же перевел:

— Господин спрашивает: как ты отыскал меня?

Он провел в резиденции больше десятка лет, и за все это время тот ни разу не пытался его разыскать. Почему же стоило ему избавиться от рабского статуса и получить скромную синекуру, как этот тут же объявился? Разве бывают в мире такие совпадения?

Пока они говорили, вернулся подноситель с подносом в руках, сопровождаемый служанкой с блюдами. Сначала он поставил два кувшина с вином и несколько тарелок с закусками. Служанка хотела остаться, чтобы прислуживать за столом, но Шэнь Цюэ махнул рукой и прогнал ее.

— Чего это ты ее прогоняешь? — Цзян Шаосюнь пригубил вина, смачно причмокнул, расхваливая чудесный вкус напитка, а затем добавил: — Какая ладная девица, ручки белые, словно луковки. А уж кролики под воротом платья поди какие упругие!

С этими словами он покосился на Шэнь Цюэ и недовольно протянул:

— Цц, столько серебра потратил, а даже до руки дотронуться не посмел. Какая жалость, даже дурак умнее тебя.

Он болтал о всякой чепухе и упорно уходил от ответа. Шэнь Цюэ, стиснув зубы, был вынужден попросить Юаньчжи повторить вопрос.

Цзян Шаосюнь не спеша пригубил еще полчарки, а затем неторопливо ответил:

— У нас с тобой отцовско-сынцовские сердца бьются в унисон, разве трудно тебя отыскать? Вот, новогодние праздники только миновали, вспомнил я, что ты столько лет в разлуке, тосковал по тебе и днем, и во сне, ну и заявился сюда вместе с твоей мачехой.

Столица-то всего с наперсток. Поспрашиваешь на каком-нибудь дворе про немого слугу — вот тебе всё и расскажут.

Речь его была путаной: то он твердил про связь отцовских и сыновьих сердец, то уверял, будто навел справки. Стерпев подступающую к горлу желчь, Шэнь Цюэ спросил снова:

— Зачем ты меня разыскал?

Если бы ты и вправду дорожил мной, четырнадцать лет назад ты бы не продал меня. Серебро ты взял, а я уже давно не ношу фамилию Цзян, и нет у меня такого отца.

Его руки двигались с бешеной скоростью, и от переполнявших его чувств некоторые жесты не соответствовали привычным. Юаньчжи с огромным трудом переводил этот поток, передавая лишь самый общий смысл.

Цзян Шаосюнь, покручивая в пальцах чарку, никуда не спешил и с вызовом бросил в ответ:

— Почтение к родителям — первейшая из добродетелей. Столько лет прошло, а у меня из детей — ты один. Зачем я пришел к тебе за помощью, разве сам не понимаешь?

Твоему отцу уже перевалило за пятьдесят, виски совсем поседели, — тут он скосил глаза на сидевшую рядом женщину. — Эта дрянь со мной уже почти десять лет, а даже девчонки родить не способна.

При виде ее испуганного вида Цзян Шаосюнь взбеленился, занес ногу и со всего маху пнул ее в поясницу. Женщина потеряла равновесие и рухнула на пол.

Будто привыкнув к подобному обращению, он сорвал с ее головы синевато-черный платок и вцепился в волосы. Раздался женский стоп боли, сменившийся привычным потоком брани:

— Чего пялишься, ничтожная тварь? Даже дворовая курица яйца несет, а ты сожрала столько моего зерна и за все годы не разродилась даже половиной яйца! Я еще сжалился и взял тебя с собой наслаждаться жизнью, а ты смеешь таращиться на меня?!

В этот самый момент Шэнь Цюэ, лицо которого все это время оставалось ледяным, резко вскочил из-за стола, в несколько шагов приблизился к нему и в ярости вцепился в воротник его одежды.

Цзян Шаосюнь никак не ожидал такого отпора. Боль от натянувшейся ткани заставила его взреветь:

— Ты рехнулся?!

Глаза Шэнь Цюэналились кровью, он в упор, со звериным оскалом, смотрел на него.

Эта женщина вовсе не была его матерью, но почему-то именно сейчас перед глазами отчетливо встал образ родной матушки.

Словно проломив тонкий лед на озере, он рухнул в омут мрачных воспоминаний. Сдавленные стопы женщины полосовали его душу тысячами тонких, но острых лезвий, срезая мясо с костей живьем.

Когда-то он был лишь маленьким ребенком, и все его мольбы и слезы молили лишь о том, чтобы побои стали чуть слабее. Тогда он не мог убежать, оставалось лишь терпеть.

Но теперь он вырос, он даже на голову выше этого мужчины. Десятилетия упорных тренировок позволяли ему одним движением повергнуть эту мерзкую тварь на землю.

Больше незачем бояться, твердил себе Шэнь Цюэ.

Заметив смертный блеск в его глазах, Цзян Шаосюнь почувствовал, как у него подкашиваются колеги. Но, увидев, что кулак так и не опустился на его лицо, он мгновенно обрел былую уверенность:

— Смелый больно! Я твой отец, а ты посмел поднять на меня руку? Ну давай, ударь! Бей наотмашь! Пока во мне теплится хоть искра жизни, я доберусь до судьи и засужу тебя!

Шэнь Цюэ оставался глух к угрозам, лишь холодно глядя на него сверху вниз.

Тут Цзян Шаосюнь, словно опомнившись, вновь исказил лицо злобной гримасой:

— Верно, как я мог забыть! Скажи-ка, Цзян Гуаньэр, а они в курсе, что на самом деле ты — урод среднего пола?

Он говорил тихо, так что разобрать слова мог лишь тот, кто стоял вплотную.

Шэнь Цюэ на мгновение замер, взгляд его затуманился.

Ты — порождение нечистой силы, дитя дурного знамения, — продолжал Цзян Шаосюнь, видя, что тот остолбенел. Ноги его больше не дрожали, и он выпрямился во весь рост. — Если твой хозяин узнает, кем ты являешься на самом деле, как думаешь, что он сделает? Привяжет тебя к виселице или вытопит из твоего тела жир для масляного светильника, превратив в живой факел?

Он холодно ухмыльнулся, давая Шэнь Цюэ пару мгновений на раздумья.

Если бы не твоя матушка, которая вбила себе в голову спасти тебя и прятала так, чтобы никто в деревне не ведал, односельчане давно принесли бы тебя в жертву Речному Богу! Всем, чего ты добился сегодня, ты обязан своему деду. Это по моей милости ты остался жив, да еще и был пристроен в резиденцию вана. Иначе откуда бы взялся нынешний ты?

Услышав это, Шэнь Цюэ наконец разжал пальцы. Но стоило Цзян Шаосюню освободиться, как он с размаху врезал сыну ногой в живот.

Шэнь Цюэ и без того чувствовал себя скверно, а потому не успел увернуться. Приняв удар всем телом, он согнулся пополам и зашелся в сухих позывах к рвоте. С самого утра во рту у него не было ни крошки, и после долгих усилий из него вылилась лишь горстка желудочного сока.

Юаньчжи, никогда прежде не видавший ничего подобного, суетливо бросился вперед, вытирая плаком уголки рта Шэнь Цюэ.

У Шэнь Цюэ перед глазами всё плыло, он уже едва ощущал чужие прикосновения, а Цзян Шаосюнь тем временем вернулся к столу, схватил чарку и залпом осушил ее до дна. Насладившись вкусом спиртного, он шумно выдохнул.

В ту секунду, когда Шэнь Цюэ вцепился в его воротник, ему и вправду стало не по себе. Раньше он всегда бил его сам, а теперь этот щенок посмел вознестись над ним.

Он — отец, а тот — сын. Он даровал ему жизнь, а значит, избивал ли он его или бранил, всё это должно было приниматься как должное. С какой стати этот негодяй вздумал сопротивляться?

Однако факты говорили сами за себя: он, Цзян Шаосюнь, оставался отцом Цзян Гуаньэра. В его руках находилась управа на сына, и пусть тот отрекался сколько душе угодно, воле отца суждено было исполниться!

— Мне нужно только серебро, — он с грохотом швырнул пустую чарку на стол, так что та звякнула. — Выложишь сполна, и я клянусь, что больше никогда не появлюсь докучать тебе.

http://bllate.org/book/19999/1972180