Готовый перевод Butterfly Bound / Пленница бабочек: Глава 1

Ветер свистел в ветвях, колыхал листву в бамбуковой роще и слегка приподнимал подол её платья.

Её глаза были тусклыми и безжизненными, а сама она застыла здесь в полном молчании — никто не знал, кого именно она ждёт.

В косых лучах закатного солнца её силуэт казался одиноким, но от него веяло скрытой гордостью.

Золотые крылья, медленно раскрывавшиеся за её спиной, выглядели особенно чужеродно в предвечерних сумерках; примечательно было то, что в самом центре левого крыла клубилось облачно-чёрное увядание, казалось, следующее за узорами перьев.

С очередным порывом ветра повеяло прохладой, и она слегка изогнула холодные губы:

— Пришёл.

От её тона кровь стыла в żyлах, в нём не было ни капли насмешки, словно всё живое в лесу подчинялось ей.

Это было известное в здешних краях место: монотонный пейзаж, сплошная роща прямёхонького махоами, отчего ландшафт казался на редкость причудливым. По утрам здесь обычно клубился туман, но почему-то именно в этой роще утренний вид был кристально чистым, просматривающимся насквозь, и нежные зелёные листья под лучами рассветного солнца выглядели поистине безупречно.

Сейчас наступил час сычу, но белый туман в бамбуковой роще лишь лениво поднимался; впрочем, даже тонкой его пелены хватало, чтобы пейзаж казался окутанным дымкой. К часу шэнь туман становился самым густым на высоте одной бамбуковой секции от земли, а чуть выше — вновь становился удивительно прозрачным.

Кое-кто специально приходил сюда наблюдать: этот туман поднимался весьма странным образом — в час чэнь он появлялся на верхушках бамбука и постепенно редел, уносясь к макушкам стеблей, а к часу сюй словно по колдовству исчезал прямо под землей. Поначалу многие ученые мужи и благородные девицы приходили сюда в поисках романтики и изящных зрелищ.

Однако месяц назад здесь при загадочных обстоятельствах пропал человек, и это место превратилось в странный туманный лес. И всё же находились скептики, которые, не веря в духов и божеств, продолжали сюда захаживать. Все, кому удавалось выйти отсюда, в один голос твердили, что ничего особенного не видели, а их рассудок оставался совершенно нормальным.

Оставалось лишь гадать, ухаживает ли кто-нибудь за бамбуковой рощей, ведь сам бамбук казался необычайно сочным и изумрудно-зеленым.

В это время с другого конца рощи шёл книжник. На нём был уже изрядно выцветший длинный халат, за спиной висел дорожный мешок, а сам он обладал весьма миловидной внешностью. Шёл он довольно шумно, а шаги его казались несколько нетвердыми.

Стояла раннее осенняя пора, и пожелтевшие бамбуковые листья под ногами хрустели и шуршали.

Он направлялся в эту сторону, возможно, спешил и потому задел глазом бамбуковый лист — резкая боль пронзила лицо. Он схватился за глаз, с раздражением отмахнулся от ветви и, словно этого было мало для успокоения, с хрустом надломил её.

Помыкав над бамбуком властным видом добрую минуту, он вдруг что-то вспомнил, испуганно огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг ни души, с облегчением прижал руку к груди. Затем он поправил завязки котомки, подтянул поклажу и продолжил путь, правда, вид у него стал куда более серьезным.

— Смотря на то, как он изнежен, я даже начинаю жалеть, что он может расстаться с жизнью в столь юном возрасте, — её ороговевшие пальцы нежно гладили крылья, словно она берегла единственное сокровище в этом мире, но обольстительный тон заставлял кровь стыть в жилах.

Она взмахивала крыльями в воздухе, словно женщина, демонстрирующая природе свою красоту! Узоры на них переплетались — яркие и тусклые одновременно, благородные и величественные, источая грозную и дивную красоту!

Она шевельнула кончиком пальца, окутав свой облик слоем белого тумана, чтобы скрыть первозданный цвет. Сложив крылья, она приняла человеческий облик: нельзя сказать, что её красота потрясала государства и города, не была она и скромной прелестницей из простой семьи, однако это лицо придавало ей некий строптивый, дикий нрав.

Сегодня на ней было фиолетовое платье — фасон оставался неизменным вот уже почти тысячу лет.

Никто не знал, что изначально она любила красный цвет. Страстно любила. Когда она вылупилась из кокона, её отраженные в водах реки Лошуй крылья были кроваво-красными — невероятно красивыми, но эта красота просуществовала лишь мгновение.

Она смотрела, как крылья превращаются в самый обычный белый цвет, и чувствовала, как капля за каплей иссякает и уходит жизненная сила в её теле.

Эту девушку звали Дзе Усинь, она была последней Кровавой Императорской Бабочкой из рода Демонов-бабочек крови. Она вылупилась из кокона, пробыв в водах реки Лошуй всего сотню лет, а на обретение человеческого облика у неё ушел всего год. Её путь совершенствования был на редкость гладким, и по праву она считалась сильнейшей по таланту за всю многовековую историю клана.

Казалось, она родилась лишь для того, чтобы возродить Клан Бабочек. Даже Древо Желаний, которое можно было пробудить лишь кровью истинного императора, выпустило новые листья к её рождению, и всего за пятьсот лет Демоны-бабочки ворвались в число четырех великих кланов демонов.

Старейшины из числа духов-демонов предсказывали, когда ей исполнилась тысяча лет, что она с огромной вероятностью сможет достичь уровня Бессмертного Демона.

В этих краях демоны процветали: они общались с людьми и даже не избегали убийств.

Среди людей существовали практикующие бессмертие, да и среди демонов они тоже водились. Тех, кто обрел бессмертие, называли бессмертными демонами, а те, кому чуть не хватало таланта, останавливались на ступени духов-демонов.

Талант, предопределенность, удача, сила духа — собрать всё это воедино удавалось лишь одному из десятков тысяч.

Но Дзе Усинь оказалась именно такой счастливицей.

И пусть её окружало бесчисленное множество почестей, Дзе Усинь всё отчётливее понимала: среди всех демонов-бабочек она оставалась единственной Кровавой Императорской Бабочкой, которая даже за тысячу лет так и не пробудила кровавые крылья.

Для неё это было величайшим изъяном и пятном на репутации, с которым она не могла смириться.

Энергия твоих кровавых крыльев истощена, и достичь золотого оперения — уже предел возможного, не иди против небес. — Умирающий старейшина с болью в сердце произносил эти слова, и она до сих пор помнила их.

Против небес? Небеса были к ней невероятно добры! Проклясть следовало того, кто давным-давно поставил барьер и запечатал её в водах реки Лошуй.

Она ненавидела! Раз уж ей даровали высочайший талант, почему на неё обрушилось такое бедствие? Она не желала с этим мириться! Каким бы ни был конец, она непременно отыщет этого человека.

И её тайные замыслы не пропали даром — наконец-то появилась зацепка.

Четыреста лет назад она в одиночку бросила соплеменников, отказалась от поста молодой госпожи Клана Бабочек и сбежала в эту ничем не примечательную глушь. Она избегала всех лишь потому, что здесь проходила граница между миром демонов и миром людей.

Здесь она могла не сдерживать себя.

Этот лес был создан ею специально как проход для людей и одновременно служил её охотничьими угодьями.

Этот ученый муж, то ли преследуя какую-то цель, то ли просто заблудившись, забрел в туманный лес. Поначалу он лишь наощупь пробирался вперед, проявляя немалое терпение — только вот с какой целью он так терпелив?

Шаг за шагом он медленно приближался к тому месту, где стояла Дзе Усинь.

Хотя она и стояла к нему спиной, услышав, что шаги приближаются, она потер точку на ладони до появления боли и только тогда произнесла:

— Очередной лицемер. И правда поступил так, как ему было велено.

Этот книжник с виду казался изнеженным, он украдкой потирал руки, а уголки его губ так и норовили поползти вверх. Глядя на изящную талию впереди, он робко окликнул:

— Не вы ли та самая госпожа У Минхуэй из Канала Юэмин, матушка У?

Услышав это, Дзе Усинь поморщилась в уголках глаз. У Минхуэй из Канала Юэмин — само название намекало, что туда приходят живыми, а возвращаются мертвыми. И при столь прозрачном намеке он еще называл себя образованным человеком!

Только вот она никогда об этом не упоминала, а всех, кто знал о странностях этого леса, она давно уничтожила. Кто же еще был настолько безрассуден, чтобы портить ей планы?

Пока она размышляла об этом, человек подошел совсем близко. Она сделала легкое движение пальцем.

Он открыл глаза: в его взгляде застыла туманная пелена влаги, а руки уже тянулись вперед. Дзе Усинь медленно обернулась, и их взгляды встретились.

Ученый муж увидел лицо, напоминающее фиолетовую бабочку, а пара глаз моргнула ему два раза.

Он продолжал улыбаться — судя по всему, рассудок его был окончательно затуманен. Глядя на её лицо, он находил его еще более аппетитным: раз уж ему суждено наесться досыта, умереть будет не жалко.

Его дыхание стало тяжелым, руки тоже не сидели без дела, однако он нащупал лишь ледяную гладь. Холод заставил его слегка задрожать, а последовавший за этим осязаемый леденящий мороз постепенно прояснил его затуманенный взгляд. Когда он разглядел, что перед ним находится...

Он остолбенел!

Желудок скрутило от подступающей тошноты, но он всё еще пытался сохранить приличия, прикрываясь слегка выцветшим рукавом. Мысленно он уговаривал себя, что у этой женщины просто небольшой дефект на шее, ничего страшного, с кем не бывает. Собравшись с духом, он снова открыл глаза.

Когда же до него дошел весь открывшийся вид целиком, книжник рухнул на землю.

Пока он пребывал в помутнении рассудка, она неторопливо вернула себе человеческий облик:

— Чего же ты так всполошился? Я еще даже не придумала, с какой именно части тебя начать.

Теперь же о какой красоте могла идти речь? Места, к которым прикасались его руки, превратились в потрескавшуюся сухую кожу, а сам он с головы до ног был багрово-красным. Особенно выделялась та пара огромных крыльев, что торчала у него за спиной: теперь он ни капли не сомневался, что перед ним демон — да к тому же заправская бабочка-оборотень.

Её непринужденный тон показывал, что особого интереса к нему она не испытывает, однако взгляд её упорно сползал к его паху.

Говоря это, она еще и делала вид, будто собирается схватить ученого мужа за руку. У того же не осталось и мыслей о плотских утехах — он думал лишь о том, как бы унести ноги, бросив на произвол судьбы даже собственный дорожный короб.

Дзе Усинь неспешно хлопала крыльями, летя следом за ним. Она не торопилась, а лишь усердно обдавала его леденящим воздухом, от которого у книжника по спине бежали мурашки.

Видя такое, бедняга не смел даже вздохнуть полной грудью и несся вперед, во всё горло вопя:

— Спасите! Демон!

Вот только на всю эту рощу Дзе Усинь наложила запретные чары, и обычным людям рассмотреть их было не под силу. А если бы сюда случайно забрлшли те так называемые практикующие бессмертные, у них наверняка не хватило бы духу легкомысленно бросить вызов тысячелетней демонице-бабочке.

Глядя на то, как он в панике орет и метается, Дзе Усинь испытывала величайшее наслаждение:

— Белолицый, беги помедленнее. Погляди на меня.

Её голос звучал мягко, с беззаботной легкостью, заставляя окружающих чувствовать себя так, будто их овеял весенний вертерок. Но для бегущего книжника это звучало как призыв Ярмолы забрать его душу. Он цеплялся за малейший шанс на выживание и изо всех сил мчался вперед, растеряв по дороге всю поклажу.

Цепляясь за бамбуковые стебли, он оглашал лес криками и в то же время в панике косился на Дзе Усинь. Бамбук рос густо и переплетенно, стоило чуть зазеваться — и падение было неизбежно.

Ветер подул с новой силой, и бамбуковые листья сделались острыми, бесшумно оцарапав ноги книжника. Яркий алый цвет крови под лучами солнца больно резанул по глазам Дзе Усинь — прекрасно, она инстинктивно облизнула уголки губ.

Достаточно красный! Достаточно кровожадный!

Она чувствовала, как в её венах закипает зов крови, и ей не терпелось разорвать его на куски, увидеть, как ярко алеет пролившаяся в лучах заката кровь — до чего же это прекрасное зрелище!

Была ли она кровожадна? Отнюдь нет, она отличалась величайшим милосердием. Просто она не желала, чтобы кровь презренных людишек оскверняла её благородный род.

Если бы не нужда в человеке крови, она бы ни за что не покинула Мир Демонов и никогда не запачкала бы руки этой алой кровью.

Кровь их Клана Бабочек была зеленой — чистой и непорочной; даже умерев, она не осквернила бы эту землю.

Ороговевшие пальцы слегка вытянулись, и книжник постепенно перестал продвигаться вперед, поддавшись силе притяжения и отклоняясь назад.

Её пристальный взгляд был прикован к нему: фигура приближалась, пальцы сжались еще крепче, побелев от напряжения.

— Ленюсь в последнее время, даже бамбук пятнами пошел, — она провела пальцем по самому приглянувшемуся ей стеблю рядом с собой: изящный, полный жизни, с четырехгранным стволом и фиолетовыми крапинками на тыльной стороне.

Цветущие ветви были лишены листьев, а колоски собирались пучками на каждом узле ветви, имели бледно-зеленый оттенок и насчитывали по пять-шесть цветочков. Эти презренные смертные прозвали его красавцем-мужчиной.

Хоть у них хватало на это вкуса.

Ощущение покалывания и боли от иглы, пронзившей кожу, заставило её слегка ослабить хватку. Она недоумевала по поводу этой странной боли, и первой её мыслей было, что поблизости крутится кто-то еще.

Неужели эти даосы наконец набрались смелости? Перестали прятаться черепахами и решили исподтишка нанести удар? Слишком высокого они о себе мнения! Похоже, ей придется извести парочку даосок с Горы Потери Голоса, чтобы добиться нужных ответов.

Да, давно следовало так поступить.

Но она слегка позабыла, что этот лес принадлежал ей, и даже не преодолей она последний рубеж, её сил с избытком хватило бы на расправу с ними.

Энергия, поднявшаяся по всему её телу, взметнула вихрь, сдувший опавшую листву с её ног и обнаживший истинный облик земли.

До жути сухая почва, а бамбуковые корни на поверхности цеплялись за нее мертвой хваткой, словно соломинки для питья. При столь суровых условиях для роста бамбук все равно оставался сочно-зеленым.

В самом низу разветвленных корней, прямо в глубине горной пещеры, она выкармливала человеческим телом одну оболочку.

Этот пятнистый бамбук служил проводником.

Дзе Усинь замерла. В груди тяжело и тоскливо давило, тело горело огнем, и в последнее время подобные сбои происходили все чаще. Она ощущала аномалию в узорах своих крыльев — то же самое наблюдалось и некоторое время назад. Ей срочно требовался выход для накопившихся эмоций. Бросив взгляд на крылья, она заметила, как сгусток черной ци неожиданно зашелся пульсацией, становясь всё отчётливее.

Поразмыслив немного, она вспомнила, что сегодня как раз наступает столетний срок, о котором он упоминал вскользь. Неужели... Она даже боялась думать об этом.

Снова глядя на эту черную ци, она невольно расплылась в улыбке — не в той отрешенной, что прежде, а в самой искренней и лучезарной.

Ему нравилась её кровь.

Оттуда отчетливо закапали крупные капли крови.

Зеленая кровь текла всё быстрее, но останавливать её она не собиралась.

Книжник, воспользовавшись этой передышкой, забыл про струящуюся по ногам кровь и мысленно помянул всех предков этой демоницы до восемнадцатого колена. Лишь бы спастись на этот раз — тогда он поклялся ежегодно совершать жертвоприношения и каждый месяц воскурять благовония! Словно посчитав этого мало, он добавил мысленно обещание построить храм и учредить обитель.

— Спасите душу! Здесь! — он орал так, что сорвал голос, но в ответ слышал лишь собственное эхо.

Всё внимание Дзе Усинь было приковано к сгустку черной ци, который становился всё плотнее. Тот поглощал кровь вокруг крыльев, вытягивая её и вырастая на глазах со скоростью, видимой без всяких ухищрений.

То знакомое чувство боли.

Не прошло и четверти часа, как на месте ранения образовалась корочка и та отпала.

Тут посмертную легкость раздался бесплотный, до крайности пренебрежительный голос:

— Кровавая Императорская Бабочка... В нем чувствуется запах твоей крови.

Его голос рассеялся по ветру, проносясь по всей округе, и это живое эхо заставило Дзе Усинь на мгновение замереть от удивления.

Это он! Он вернулся!

Её сердце забилось так сильно, что она едва справлялась с трепетом, не находя себе покоя.

Внезапно она осознала, как же тяжело бороться в одиночку, сколько бы она ни скрывала свои слабости от окружающих. Но он был другим. Сколько лет прошло — за исключением того раза, когда она горько оплакивала уход старейшины, потеряв душевное равновесие, она неизменно держала всех на почтительном расстоянии.

Этому бесконечному одиноству наконец пришел конец.

Её соратник пробудился.

— Хун Цзюнь, прошло десять лет, а со временем ты по-прежнему рассчитываешь секунда в секунду, — в её голосе проскользнула едва уловимая радость.

Она сдерживала чувства: если бы он узнал, как сильно она ждала его пробуждения, неизвестно, стал бы снова над ней подшучивать.

— Если бы ты перед этим не растратила столько жизненной силы, я бы проснулся по меньшей мере на три месяца раньше.

Она уже собиралась возразить, как вдруг вспомнила, что три месяца назад и впрямь истратила собственное совершенствование ради спасения Мо Утун. Неудивительно, что тогда её ци и кровь бурлили с такой ненормальной силой, а после всё неожиданно утихло.

Тогда она приняла это за обратный удар демонической ци и не придала значения, а оказывается, едва не погубила Хун Цзюня.

— Я потеряла бдительность. Как ты себя чувствуешь теперь?

Он веками отлеживался в её кровавых крыльях, и если сейчас он сформируется в человеческом облике вот так сходу, то попросту рассеется.

— Хочешь, я помогу тебе укрепить демоническое ядро? — видя, что он молчит, она испугалась по-настоящему. Если он снова пострадает, она, пожалуй, сотрет в порошок весь Клан Пауков.

Но по сравнению с ним любые другие дела могли подождать.

— Хм, болтушка, — он заговорил голосом новорожденного младенца, окутывая Дзе Усинь. Сейчас он был уязвимее всего, и ему действительно требовалась её забота.

Изначально он планировал отлежаться еще какое-то время, но сегодня почувствовал запах человека крови — как тут усидишь на месте? Поддавшись спешке, он выбрал самый жестокий и одновременно самый рискованный способ.

Она теряла терпение. Он хотел её увидеть — одной этой мысли оказалось достаточно, чтобы он бросился вперед, не оглядываясь.

И в то же время оробел.

Он немного боялся: прошло десять лет, в порядке ли Дзе Усинь? Помнит ли она его по-прежнему, или рядом с ней уже появился другой советник?

К чему были эти тайные прощупывания почвы? Выглядело это донельзя глупо.

Осознав собственные ребячливые мысли, он счел себя еще более незрелым: разве время способно стереть ту связь, что существовала между ним и Дзе Усинь?

— Раз уж он кое о чем пронюхал, значит, от него всё же есть хоть какая-то польза.

Она бросила взгляд на бежавшего впереди книжника, сделала легкий жест рукой — и тот рухнул лицом вниз, застонав от удара о торчавший из земли острый камень.

Свернувшись калачиком, он с морщинами на лбу зажимал ногу, а лоб его покрылся холодным потом.

Кровь насквозь пропитала штанину, расплываясь пятном и капая на землю, а упавшие сухие листья жадно впитывали эту влагу. На глазах у изумленного человека пожелтевшие листья начали зеленеть и, словно обретя ноги, поползли по соседнему бамбуковому стеблю.

Если бы он не видел этого собственными глазами, он бы никогда не поверил в подобные россказни.

Этот бамбук поливали человеческой кровью!

Остались ли у него еще какие-то незавершенные желания перед смертью? Она постарается исполнить их по мере сил.

Книжник же вспомнил предсмертные слова трактирного слуги, над которыми тогда лишь посмеялся, решив, что тайное свидание с красавицей — величайшая радость в миру и незачем говорить о прощании.

Канал Юэмин... Имя сулит уход без возврата. Чем больше ученый муж думал об этом, тем сильнее его охватывал ужас.

Страх сменялся жгучей обидой на коварного слугу — почему тот не предупредил его заранее? Ведь он был единственным сыном в семье! Он еще мечтал прославить род и сдать императорские экзамены.

Стоя на пороге смерти, человек неизменно цепляется за прекрасные воспоминания прошлого, забывая о собственном плачевном положении. Да к тому же он и сам был непутевым ученым, провалившим все экзамены.

Понимая, что сегодня ему не избежать жестокой участи, он в минуты скорби проронил пару слезинок и оставил всякие попытки сопротивляться.

Смирившись с неизбежным, он пластом лежал на земле и горько всхлипывал.

Глядя на это бессмысленное причитание, Дзе Усинь внезапно ощутила вспышку гнева. Пробуждение Хун Цзюня взбудоражило её эмоции, сделав на редкость раздражительной.

Ей показалось, что этот человек невероятно похож на неё в прошлые годы.

Та же беззащитность перед чужим произволом, та же беспомощность, то же пробирающее до мозга костей ощущение, что с тобой обращаются как с куском мяса на разделочной доске.

Взгляд её затуманился, залившись алым светом, а давление вокруг заметно упало...

http://bllate.org/book/19469/1909051