Готовый перевод Rose's Bitter Ordeal / Шипы розы: Глава 18

ГГГ

— Брат? Что с тобой?

Голос звучал мягко и нежно, но нотки в нём слегка взмывали вверх, зависнув в воздухе и чуть дрожа.

Гао Ту поднял голову и увидел Цзян Хэна.

Тот стоял на обочине всего в нескольких шагах, слегка нахмурившись, широко раскрытыми глазами озираясь по сторонам, а на лице его застыло то самое выразительное сочетание беспокойства и недоумения.

— Я прогуливался и заметил кого-то похожего на тебя... — Голос его звучал мягко, но уверенно. Говоря это, Цзян Хэн подошёл ближе, слегка потянул за руку присевшего на корточки Гао Ту и помог ему подняться.

Гао Ту торопливо взял себя в руки, а когда снова поднял глаза, на его лице уже играла лёгкая, беззаботная улыбка:

— Уже стемнело, почему ты забрёл так далеко на прогулке?

— Мне было скучно одному дома, вот я и бродил повсюду. — Цзян Хэн посмотрел на разбросанные по земле продукты, которые Гао Ту принёс на ужин.

— Ты ещё не дома, и так поздно — успеешь ли приготовить ужин? Пойдём со мной, мой брат как раз готовит дома, как раз вовремя вернёмся. — Цзян Хэн настойчиво пригласил его.

Гао Ту поднял вещи:

— Не пойду, сегодня я немного устал, в другой раз.

— Пойдём, пойдём, поешь и вернёшься. — Цзян Хэн вспомнил, как перед выходом из дома Хуа Юн постучал его по голове со словами: «Приведёшь человека — получишь тройной расчет», и поспешно схватил Гао Ту за рукав. Он уставился на него своими сияющими глазами, полными надежды и трепета, глядя снизу вверх.

— Только дети так любят звать всех домой ужинать. — Гао Ту остался непреклонен и продолжил отказываться: — В другой раз.

— Брат, пойдём. Тебе грустно, настроение плохое, если не выйти развеяться, как ты справишься со всем этим затворничеством? — Цзян Хэн не унывал. Он склонил голову набок, и его пронзительный взгляд казался способным пронзить любую маскировку. — Я всё знаю, — его голос стал ещё мягче, приобретя почти уговаривающие нотки. — Когда ты грустишь, вот эта брови опускается чуточку ниже, чем другая.

Серьёзно? Гао Ту и сам не знал, так ли это на самом деле. К тому же Цзян Хэн познакомился с ним всего несколько дней назад, и он невольно покачал головой:

— Ты что, сегодня ещё и самоучка-психолог?

— Недоцениваешь меня. И психологом быть не нужно, чтобы заметить. Посмотри на себя, на тебе же прямо написано: «я несчастен». Любой зрячий увидит. — Цзян Хэн свободной рукой помахал из стороны в сторону перед Гао Ту, а в его взгляде читалась непреклонная уверенность. — Что, начальник тебя отругал?

Услышав этот взрослый тон Цзян Хэна, Гао Ту вспомнил своего начальника Шэнь Вэньлана. В последнее время тот, по правде говоря, его совсем не ругал.

Голос Гао Ту был едва слышен — казалось, он говорил то ли для Цзян Хэна, то ли сам с собой:

— Когда начальник ругает... сначала становится грустно, обидно, словно в груди что-то застревает, и от этого невыносимо душно. — Он чуть склонил голову набок. — А потом, когда ругать начинают часто, наступает оцепенение. Словно... словно привыкаешь попадать под дождь и уже перестаешь замечать сырость.

Гао Ту уголки губ дрогнули, будто вспомнив что-то, и на лице появилось подобие улыбки, правда, совершенно не радостной.

— А ещё позже... вдруг приходит озарение.

Цзян Хэн перевёл взгляд, качнул глазами и подался вперёд — его нос едва не касался воротника рубашки Гао Ту.

— Значит, поссорился со своей парой?

— ... — Дыхание Гао Ту на миг замерло, после чего он с самоиронией кривил уголки губ, но улыбка так и не дошла до глаз. — И не это.

— Тогда почему? Тот, кто тебе нравится, не отвечает взаимностью? — Цзян Хэн ухватился за край одежды Гао Ту и нетерпеливо произнёс:

— Только детям нужны ответы. — Гао Ту отстранил руку Цзян Хэна, устремив взгляд на качающиеся вдали тени деревьев. — Взрослые понимают: на многое в этом мире просто нет ответа. — Его тон звучал спокойно, но почему-то от него веяло глубоким одиночеством.

— Значит, я угадал: тот, кто тебе нравится, не любит тебя. — Цзян Хэн чеканил каждое слово чисто и звонко, с присущей этому возрасту бескомпромиссной уверенностью.

Он задрал подбородок, всем своим видом показывая, что не принимает возражений.

Из-за этого движения он был похож на маленького леопарда: линия его шеи казалась плавной, кадык обладал тем самым гладким изгибом, свойственным юности, а в наивных глазах, еще не познавших мир, таилось трогательное простодушие.

Он еще не понимал, что во взрослом мире часто приходится сгибаться и даже ползти вперёд.

Пожалуй, этот неукротимый натиск Цзян Хэна заставил защиту Гао Ту немного дать трещину:

— Потому что я соврал.

— Соврал?

— Мгм.

— Брат, какой же ты наивный. Ты что, до сих пор веришь в сказку о том, что у Пиноккио от лжи растет длинный нос? Соврал так соврал, подумаешь. Повторишь пару раз — глядишь, ложь и правдой станет.

Гао Ту ошеломленно смотрел на Цзян Хэна. Он никогда бы не подумал, что можно услышать такой ответ.

— Ты такой хороший, значит, у тебя была причина соврать. Какой взрослый не лрёт? К тому же ложь помогает сделать этот мир чуточку мягче. Подумай-ка, разве это не другая форма искренности?

Цзян Хэн говорил четко и с праведным гневом на лице; ему не хватало лишь трибуны председателя собрания, да и аплодисментов зрителей он, казалось, ждал с минуты на минуту.

— Нынешняя молодежь просто невозможна, любую глупость оправдают. Разобьют цветочный горшок и уверяют, будто хотели показать цветку новые виды. Признаю свое полное поражение. — Но после этих нелепых рассуждений Цзян Хэна на душе у Гао Ту стало значительно легче.

Конечно, целью Цзян Хэна было лишь развеселить Гао Ту, но что еще важнее — раз уж он сам являлся воплощением величайшей лжи, эта стопроцентная «фальшивка» подвернулась как нельзя кстати для небольшой предварительной подготовки.

— Ну и скажи мне, что делать взрослым, когда они лгут?

Гао Ту замер. Что делать?

Слова Цзян Хэна ударили точно в цель, словно пуля, неожиданно пробившая оборону Гао Ту.

— Смотри, такая драгоценная возможность для роста и обучения, я объясню всего один раз, запоминай. — Цзян Хэн стал загибать пальцы. — В детстве нас всех учили: первое — немедленно действовать, пойти и извиниться, сказать «прости». Второе — заняться самоанализом, понять, почему ты солгал. Третье — исправить ошибку, реальными действиями восстановить доверие. Четвертое — учиться и расти, изменить свой прежний паттерн поведения.

Гао Ту смотрел на четыре пальца, протянутые перед ним, и в горле у него пересохло.

Учили ли этому в детстве?

Кажется, этот урок он усвоил плохо.

Потому что справлялся со всем из рук вон плохо: один обман громоздился на другой, а очередная брешь прикрывалась новой заплаткой. Каждый раз он лишь наклеивал еще один тонкий листок бумаги на ту самую шаткую стену из папье-маше.

Он и сам прекрасно понимал, что это вовсе не неприступная крепость, и стоит её задеть — она рухнет от малейшего удара.

Гао Ту вспомнил свою зависть к Хуа Юну — пожалуй, всё потому, что секретарь Хуа жил легко и непринужденно. Совсем не так, как он сам, выпестовавший столько пожирающих друг друга версий собственной жизни.

— Брат, чего ты завис? Признавайся честно, сколько пунктов выполнил? — Цзян Хэн растопырил все четыре пальца прямо перед глазами Гао Ту.

На суставах пальцев Цзян Хэна уже проступали взрослые грани, но в них всё ещё угадывалась детская припухлость, а коротко и аккуратно подстриженные ногти отливали здоровым розоватым оттенком.

Эти четыре пальца словно вершили безмолвный суд.

— Ни одного! — хриплым голосом произнес Гао Ту и протянул руку, поочередно прижимая пальцы Цзян Хэна к его ладони. Только когда Цзян Хэн сжал кулак, Гао Ту опустил руку.

Даже касаясь кончиками пальцев теплой кожи Цзян Хэна и чувствуя бьющийся в ней живой пульс, Гао Ту думал о том, до чего же он никчемен.

Заметив искреннее раскаяние на лице Гао Ту, Цзян Хэн вдруг прыснул со смеху:

— Ну что ж, раз так, найдется один малыш, который готов тебя поучить. Будешь слушать?

— ... — Гао Ту поднял глаза. В них больше не было привычной уверенности — лишь откровенная пустота. — Внимательно слушаю.

— А, ладно, забудь. Не делай ничего из этих четырёх пунктов. Просто сиди тихо, не высовывайся, продолжай скрывать всё как есть. Тяни лямку, пока всё не вскрылось. Я понимаю, все взрослые так поступают: чувство вины — это одно, тревога — совсем другое, совесть — это третье, а мужество — уже четвертая вещь.

Хотя Цзян Хэн был намного младше, сейчас он говорил с интонациями настоящего мастера, и Гао Ту снова почувствовал неловкость.

— И впрямь дикий психолог.

Цзян Хэн даже не думал спорить. Он хлопнул в ладоши:

— Брат, а давай я побуду твоим диким философом?

— ... — Гао Ту посмотрел на него, гадая, какую новую шутку тот затеял.

Цзян Хэн резко подался вперёд, мгновенно сократив расстояние между ними до минимума, и от него повеяло чистым, свежим ароматом.

— Lies have short legs.

Он понизил голос, едва слышно прошептав эту фразу на выдохе. Теплое дыхание коснулось уха Гао Ту, и в этот миг тот отчетливо разглядел каждую его ресничку.

Ресницы легко, почти невесомо скользнули по лбу Гао Ту, но прежде чем тот успел среагировать, Цзян Хэн уже выпрямился, снова возвращаясь на положенное расстояние.

Он наклонил голову, и в его глазах блеснул лукавый огонек, словно у маленького лисенка, успешно провернувшего шалость.

Гао Ту почему-то вспомнил слова Шэн Шаою, сказанные им в тот день:

А люди из семьи секретаря Хуа и правда высокие.

http://bllate.org/book/19429/1902875