Готовый перевод The First Grandmaster Jiang Ziya / Цзян Цзыя — Величайший Мастер Всех Времён: Глава 26

Молодой лодочник поднялся на ноги, низко поклонился Цзян Цзыя и с искренним восхищением произнес:

— Старец Цзян, премного благодарен! Если бы не вы, сегодня нам всем не поздоровилось бы!

Остальные посетители тоже поднялись, приветственно складывая руки в знак благодарности, и в их словах звучала глубокая признательность.

Цзян Цзыя махнул рукой, наклонился, подбирая с пола осколки глиняной посуды, и неторопливо принялся вытирать пролитое вино и беспорядок, отвечая ровным тоном:

— Ничего страшного. В смутные времена все мы — люди горькой судьбы, и помогать друг другу — наш долг.

Его движения были исполнены спокойствия, без тени спешки или суеты. Он по очереди поднял перевернутые столы и стулья, аккуратно собрал осколки, словно только что разыгравшегося острого конфликта никогда и не было.

Один из пожилых людей, глядя вслед Цзян Цзыя, не удержался от вздоха:

— Старец Цзян, поистине вы человек необычайный! На вашем месте кто угодно перед людьми Фэй Чжуна давно бы со страху на колени рухнул и стал молить о пощаде, а вы смогли сохранить хладнокровие и всего несколькими словами прогнали их прочь. Такой выдержки в этом мире сыщешь немного!

Цзян Цзыя выпрямился, стряхнул с рук пыль, чуть заметно улыбнулся и, не вдаваясь в объяснения, вновь взял в руки винный кувшин, чтобы подлить вина гостям:

— Вино пролилось, я налью еще. Пейте на здоровье, господа, ночь еще долгая.

Гости поднимали чаши и пили, однако в их сердцах к этому оборванному, нищему торговцу вином примешалось немало трепета и уважения. Они принимали его лишь за терпеливого, потерпевшего крушение в жизни человека, но даже не догадывались, что в тот самый миг Цзян Цзыя в мыслях уже просчитал тысячи возможных исходов: прояви он гнев — нажил бы врагов среди сильных мира сего, прояви слабость — утратил бы собственную суть. Лишь скрывая мудрость за простотой, а силу — за слабостью, побеждая мягким твердое, можно было уцелеть в охваченном волками и тиграми водовороте смутных времен и защитить тех, кто рядом.

Шло время, пролетел еще один год.

Цзян Цзыя исполнилось тридцать восемь лет.

Секретные манускрипты в трещинах скалы выросли уже вполовину человеческого роста: горные реки Поднебесной, расположение застав, верные слухи и изменники при дворе, настроения удельных князей и артерии путей снабжения — все это давным-шено сложилось в цельную карту в его сердце. И тем не менее он оставался тем же оборванным, голодным и никем не уважаемым стариком-виноторговцем на переправе Цзицзинь.

Общую ситуацию в Поднебесной он знал как свои пять пальцев.

Собственное же его положение было хуже некуда — за душой не было ни гроша.

В тот год Чжоу-ван усилил повинности и трудовые мобилизации, и у переправы стало еще больше беженцев. Цзян Цзыя часто раздавал им еду и воду, из-за чего его и без того скудный доход все сильнее истончался, и сводить концы с концами становилось все труднее. Односельчане, видя, что он стареет, живет один, без жены и детей, и дни напролет коротает в одиночестве в ветреной лавке, искренне жалели его и принялись сочувственно сватать ему невесту направо и налево.

Но у него не было ни земельных наделов, ни денег, ни чина, ни заступников — кто же согласился бы отдать за него дочь?

После долгих поисков нашлась лишь одна семья по фамилии Ма. Их дочь, Ма-ши, уже перешагнула рубеж в тридцать лет, но все еще оставалась незамужней. Нрав имела крутой, на язык была остра, а в мыслях лелеяла лишь одно — выйти замуж за мужчину, который сможет обеспечить ей жизнь в роскоши.

Соседи уговаривали ее не раз и не два, повторяя, что хоть Цзян Цзыя и беден, зато честен и надежен, в азартные игры не играет, по блудницам не ходит, смуты не затевает и жить с ним будет спокойно. В конце концов родители Ма смягчились и дали согласие на то, чтобы Цзян Цзыя вошел в их семью в качестве зятя-примака.

Когда эта весть докатилась до лавки, Цзян Цзыя как раз протирал винные кувшины.

Лодочник с улыбкой поздравил его:

— Старец Цзян, поздравляю! Наконец-то у тебя появится дом!

Цзян Цзыя лишь молча кивнул, и в глубине его глаз не мелькнуло ни капли радости — лишь невозмутимая гладь.

Заметив его холодную реакцию, лодочник подался ближе и заговорил снова:

— Цзян, создание семьи и устройство своего дела — величайшее событие в жизни мужчины, почему же ты совсем не рад?

Цзян Цзыя тихо произнес:

— Я гол как сокол. Создание семьи принесет лишь тяготы другим.

— Какие еще тяготы! — зашумели подошедшие соседи. — У девицы из семьи Ма просто характер вспыльчивый, а сама она не злая. Войдешь к ним зятем, по крайней мере, горячей похлебки поешь да крышу над головой обретешь, всяко лучше, чем целыми днями в лавке спать!

Цзян Цзыя немного помолчал и наконец негромко ответил:

— Тогда благодарю добрых людей за заботу.

Он давно уже не был простым смертным: его Сердце Дао отличалось непоколебимостью, а помыслы были устремлены ко всей Поднебесной, так что к страстям между мужчиной и женщиной и домашнему очагу он изначально не испытывал привязанности. Однако в суете мирской пыли жить отшельником без роду и племени — значит неизбежно привлекать к себе кривотолки и терпеть неудобства. Войти в семью Ма зятем было лишь способом получить дополнительное прикрытие, еще одно убежище, которое делало его личину отшельника более похожей на жизнь обычного простолюдина.

У него не было ничего, кроме старых оборванных одежд, головы, полной военных трактатов и стратегий, да тайных манускриптов в скалах.

Никаких свадебных даров, ни паланкина, ни барабанного боя, ни праздничного пира.

Лишь под свидетельства наскоро собравшихся соседей он совершил поклоны Небу и Земле и переступил порог дома Ма.

Жилище семьи Ма оказалось небольшим: глинобитные стены, соломенная крыша — едва ли лучше его собственной лавки, но от каждого угла веяло мелочной прижимистостью и теснотой.

Церемония бракосочетания завершилась, гости разошлись, и в комнате остались лишь Цзян Цзыя и Ма-ши.

Тусклый свет сумерек падал в комнату, нагоняя тяжелое уныние.

Ма-ши с ног до головы окинула его взглядом, и ее глаза, словно острые клинки, скользнули по выцветшей грубой ткани его одежды, по истасканным пеньковым сандалиям и опустились на мозолистые, иссохшие, похожие на сучья руки. Брови ее сошлись на переносице, а лицо скривилось от отвращения.

Усевшись за стол и скрестив руки на груди, она заговорила первой — холодно, безжалостно, без малейшей капли нежности или женской стыдливости:

— Цзян Цзыя, отвечай мне честно.

У тебя есть земля?

Цзян Цзыя опустил взгляд и тихо ответил:

— Нет.

— Деньги?

— Нет.

— Должность?

— Нет.

— Земельные угодья, лавки, сбережения?

— Ничего из этого нет.

Ма-ши с размаху ударила ладонью по столу, заставив глиняную чашку подпрыгнуть, и ее голос прозвучал пронзительно и резко:

— Ни земли, ни денег, ни чина, ни угодий! Тогда с какой стати ты посватался ко мне? Зачем пришел в мой дом примаком? Сможешь ли ты одеть меня в шелка и умастить яствами? Сможешь ли осыпать золотом и серебром? Сможешь ли избавить от ежедневного тяжкого труда и необходимости терпеть чужие пренебрежительные взгляды?

Цзян Цзыя поднял глаза на стоявшую перед ним женщину, чье лицо источало злобу, а сердце было преисполнено расчетом. На душе у него сделалось горько, но он по-прежнему оставался спокоен — без оправданий, без гнева, без жалоб.

Он тихо промолвил:

— На данный момент у меня действительно ничего нет.

— Ничего нет?! — Ма-ши рассмеялась пронзительным, злым смехом, словно услышала невероятную шутку, и в этом смехе сквозили лишь насмешка и презрение. — Пусть моя семья и не знатна, но я всегда мечтала выйти замуж за мужчину, который сумеет содержать очаг и подарит мне достойную жизнь! А что в итоге? Достался такой нищий старик, старый бедняк! Сам себя прокормить не можешь, а еще смеешь заикаться об открытии лавки, чтобы меня содержать? Ты, судя по всему, хочешь, чтобы мы вместе питались холодным ветром!

Распускаясь все больше, она ткнула пальцем в нос Цзян Цзыя и принялась яростно бранить его:

— Какая же я была слепая! Поверила брехне свахи, будто ты честен и надежен! Да ты просто ничтожество! Перевалило за тридцать, а в жизни — ни кола ни двора, гол как сокол, какая от тебя вообще польза? Утопился бы лучше в реке Цзицзинь, и все кончено!

Цзян Цзыя опустил глаза, позволяя ей изливать брань и не произнося ни слова.

Видя, что он молчит, Ма-ши разозлилась еще сильнее:

— Что ты молчишь? Онемел? За живое задело?

Цзян Цзыя медленно произнес:

— Мне нечего сказать.

— Нечего сказать? — Ма-ши презрительно сплюнула. — Ты — глина, которую не поднимешь со дна! Тебе вовек не подняться!

Он умел с достоинством противостоять приспешникам Фэй Чжуна, мог несколькими словами успокоить перепуганных людей во всей таверне, в мыслях умел вести в бой миллионные армии, но против мелочной злобы и ядовитых речей обычной мирской женщины оказался совершенно бессилен.

Дао можно поведать Небу и Земле.

Милосердие можно затаить в сердце ради спасения простого народа.

Но все это не заменит еды, не послужит одеждой и уж тем. более не заткнет рот Ма-ши.

С этого дня в доме Ма не стало ни минуты покоя.

Цзян Цзыя по-прежнему каждый день уходил дежурить в винную лавку: ранним утром уходил, поздней ночью возвращался.

Он по-прежнему продавал вино дешево, отпускал в долг, прощал неплатежи, помогал беженцам, а те жалкие несколько монет, что удавалось выручить, тратил на рис и муку, но большую их часть раздавал еще более несчастным у переправы. Сам же часто питался лишь раз в день самой грубой похлебкой, а когда голодал, утолял жжение в желудке несколькими глотками холодной воды. От недоедания его скулы резко выдались вперед, а глаза глубоко запали.

Ма-ши видела все это глазами, ненавидела в душе и клеймила на словах.

Стоило Цзян Цзыя переступить порог, как его встречали вовсе не горячая еда и чай, а град проклятий и брани.

— Вспомнил дорогу! А я уж думала, ты подох на переправе!

— Целыми днями торчишь в своей паршивой лавке, а вырученных грошей едва хватает на горстку риса? Родиться бы мне под несчастливой звездой, раз связала жизнь с тобой!

— Посмотри на мужей других женщин: кто поля пашет, кто на охоту ходит, кто торговлей промышляет — разве хоть у кого-то семья не живет в сытости и довольстве? А взгляни на тебя! Плечи слабы, руки немощны, в торговле — ни гроша прибыли, пахать не желаешь, с утра до ночи только и можешь, что сидеть сиднем и ждать смерти!

Цзян Цзыя молча проходил в дом, опускал ношу, и если приносил с собой оставшуюся половину лепешки, то тихонько клал ее на стол со словами:

— Съешь, я откладывал целый день.

Ма-ши даже не глядела на угощение — одним взмахом руки она смахивала его на земляной пол, где лепешка мгновенно покрывалась пылью и грязью.

— Кто станет есть подачки для нищих! Пусть я с голоду помру, но к грязной стряпне такого никчемного ублюдка не притронусь!

Цзян Цзыя наклонялся, поднимал лепешку и негромко говорил:

— Зерно добывается тяжким трудом, грех портить еду.

Ма-ши с размаху пинала лепешку ногой:

— Какой еще грех! Связалась с отбросом — с ним любая еда в тягость!

Цзян Цзыя смотрел на валяющуюся на земле лепешку, и взгляд его слегка темнел.

Это была та самая еда, от которой он отказывался сам ради экономии.

Он наклонялся, молча поднимал ее, стряхивал пыль и понемногу ел, не говоря ни слова.

Ни гнева, ни обиды, ни споров, ни претензий.

Видя его невозмутимое молчание, Ма-ши распалялась еще сильнее, находя его полной безнадегой.

Она принималась громить вещи.

Глиняные чашки, кувшины, деревянные табуреты, метлы — все, до чего дотягивались руки, летело на пол вдребезги, превращая жизнь в сплошной кошмар.

— Я тебе покажу молчанку! Я тебе устрою тишину! Никчемный увалень!

— Жить так больше нельзя! Либо иди зарабатывай деньги, либо убирайся из моего дома! Я не собираюсь кормить дармоеда!

Цзян Цзыя стоял в стороне и тихо произвал:

— Не бей посуду, вещи разобьешь — придется покупать новые.

— Покупать?! — верещала Ма-ши. — У тебя еще хватает наглости говорить о деньгах? Ты хоть медяк за всю жизнь заработал? Весь этот дом держится лишь на моих родителях, а ты — паразит, который только и умеет, что проедать чужое!

Цзян Цзыя просто стоял рядом, дожидаясь, пока она выбется из сил и устанет кричать, а после молча брал в руки метлу и принимался выметать осколки с пола.

Осколки резали пальцы, выступали капли крови, но он не обращал на это никакого внимания, кропотливо собирая мусор, словно царившие в доме буря и ярость не имели к нему никакого отношения.

Ночами он ложился на соломенную подстилку в углу комнаты.

Ма-ши брезговала им, считала грязным, бедным, пахнущим вином и землей, и на кровать пускать отказывалась, заставляя спать на голой земле.

Позднеосенние ночи пылали холодом, ледяной ветер пробирался сквозь щели в стенах, заставляя его дрожать всем телом.

Сжившись калачиком в соломе, он не смыкал глаз.

А Ма-ши, лежа на постели, продолжала изрыгать проклятия:

— Чтоб ты подох от холода! Хоть глаза мои отдохнут!

— Связаться с таким человеком — значит испортить себе всю жизнь!

— Завтра же пойдешь искать работу, если посмеешь снова шляться где попало — выставлю твои манатки за дверь!

Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вставали горы белых костей у подножия Террасы Лутай, голодающие беженцы на улицах Чжаогэ, строители застав, павшие от непосильного труда, замышляющие недоброе удельные князья Запада и терзаемый бедствиями простой народ.

Стоило открыть глаза — и он снова видел озлобленное лицо Ма-ши, осколки на полу, бесконечную ругань, нищету и мучения самого дна этого мира.

Разве в его сердце не было горечи?

Но эта горечь казалась ничтожно малой по сравнению со страданием миллионов людей Поднебесной.

Он владел «Шестью секретными стратегиями», мог умиротворить Поднебесную, но не мог найти места даже для одной-единственной спокойной постели.

Он умел рассчитать судьбу всей империи, но не мог постичь мук этого мирского переплетения судеб.

И все же он не держал зла.

Ни на Ма-ши, ни на судьбу, ни на сам этот мир.

То, чего жаждала Ма-ши — сытости, покоя и роскоши, — было самым простым и естественным желанием обычной женщины.

Если он не мог дать ей этого, значит, виноват он сам, а не она.

Ее брань, ее обиды, ее погромы и ненависть — лишь самое подлинное отчаяние посреди мирской суеты.

А его Дао, его милосердие, его Небесная Воля лежали не в пределах этого клочка земли и маленького очага, а на просторах тысяч ли рек и гор, среди страданий простого народа.

Днем в винной лавке над ним по-прежнему смеялись люди.

— Слыхали? Чудак Цзян вошел в примаки к семье Ма, так жена его с утра до вечера костерит на чем свет стоит, он носу из дому высунуть не смеет!

— До чего же жалко выглядит, дожиться мужчине до такого — лучше головой о стену удариться!

— Позволить бабе ездить у себя на шее и даже слова в ответ не пирикнуть — позорище для всего мужского рода!

— По мне, так он просто бесхребетный, рожденный для того, чтобы его вечно ругали!

Насмешки, презрение, косые взгляды и пересуды ранили сильнее, чем клинки приспешников Фэй Чжуна.

Цзян Цзыя по-прежнему опускал голову, протирая винные чаши, лицо его оставалось безмятежным, будто он ничего не слышал.

Сидевший неподалеку старый рыбак, не выдержав, посоветовал:

— Старец Цзян, жена так с тобой обращается, неужели ты не можешь ответить ей хоть пару слов? Проявил бы хоть капельку твердости, и то было бы лучше.

Рука Цзян Цзыя, протиравшая чашу, слегка замерла, и он негромко ответил:

— Она говорит правду, я действительно не могу обеспечить ей спокойную жизнь.

Старик вздохнул:

— Но мужчина не должен терпеть такое унижение!

Цзян Цзыя ответил с легкой улыбкой:

— Гнев не вредит телу, заботы не тревожат сердце. Перетерпишь — и все пройдет.

Старик покачал головой и удалился:

— Ну и характер у тебя, стерпишь что угодно...

Они не понимали. Это была не трусость, не слабость и не бессилие.

Это было терпение.

Терпеть то, чего обычный человек вынести не в силах.

Терпеть поношение, терпеть обиды от того, с кем делишь ложе, терпеть позор на пороге собственного дома и тяготы мирской юдоли.

Кто не умеет стерпеть малого, тот разрушит великий замысел.

Если бы он из-за сиюминутного гнева затеял ссору с Ма-ши, устроил драку, был изгнан из дома и раскрыл свою истинную натуру, это перечеркнуло бы годы его выдержки и разрушило великое дело свержения Чжоу и спасения народа.

Пока Поднебесная не обрела покой, а народ не спасен — как мог он из-за собственных чувств погубить дело тысячелетий?

Ма-ши, видя, что он совершенно не сопротивляется, становилась все невыносимее.

Она принялась распускать дурные слухи о Цзян Цзыя повсюду, при каждом удобном случае поливая его грязью и выставляя ничтожеством.

— Этот мой старый дурень — сущая бестолочь!

— Перевалило за тридцать, а в жизни ничего не добился, гол как сокол, живет за мой счет, да еще целыми днями раздает деньги всяким бродягам и нищим!

— Какая же я была дура, что вышла замуж за такого отребья! Я рано или поздно разведусь с ним, пусть катится на все четыре стороны!

Проходившие мимо женщины увещевали ее:

— Ма-ши, между мужем и женой всякое бывает, поменьше бранись, жить-то надо.

Ма-ши подбоченивалась и вопила на всю улицу:

— Жить?! Какая тут жизнь! Рядом с ним — одни страдания! Мое самое большое сожаление в жизни — что я связалась с этим нищим увальнем Цзян Цзыя!

Каждое из этих слов долетало до слуха Цзян Цзыя.

В тот момент он как раз протягивал лепешку едва державшемуся на ногах от голода бродяге. Его рука чуть дрогнула, но лепешка была передана твердо.

Бродяга со слезами на глазах проговорил:

— Уважаемый, вы сами голодаете, а мне отдаете...

Цзян Цзыя тихо произнес:

— Ешь. Выжить — это главное.

Он оглянулся, бросил взгляд на непрерывно бранящуюся Ма-ши, и в его спокойных глазах не было ни капли злобы — лишь легкая, отстраненная жалость.

Жалость к той, что оказалась заперта в этом крошечном мирке, зажата тисками забот о пропитании и привязана к самым низменным мирским иллюзиям, не имея возможности обрести освобождение за всю жизнь.

Словно птица в клетке, не знающая просторов неба и размаха ветров и облаков.

В тот день полил сильный дождь.

Река вздулась, переправа закрылась, в винной лавке не было ни единого гостя.

Цзян Цзыя сидел дома, достал уголек и молча чертил на полу схемы.

Рисовал рельеф пяти застав, расположение гарнизонов Чжоу-гао, силы удельных князей.

Он не смел доставать секретные манускрипты из скалы, поэтому мог чертить лишь по памяти, закрепляя все в мыслях.

Ма-ши, увидев, что он не идет пахать поле и не зарабатывает деньги, а вместо этого выводит на полу какие-то знаки, пришла в ярость.

Она подскочила, растоптала ногами начертанные линии и завизжала:

— Цзян Цзыя! Проклятый бездельник! В дождь не знаешь как пойти кореньев накопать да хворосту собрать, а все чертишь тут свои бесовские знаки! На эти рисунки можно купить еды? Они принесут денег?

Цзян Цзыя посмотрел на разрушенную карту — плод его долгих трудов и кропотливых воспоминаний об общей ситуации в Поднебесной.

Его пальцы едва заметно дрогнули, и впервые в сердце шевельнулась легкая зыбь.

Это был не гнев и не ненависть, а лишь сожаление.

Жаль, что только что сформировавшаяся карта застав была уничтожена в одно мгновение.

Он поднял голову, впервые серьезно посмотрев на Ма-ши, и тихо сказал:

— Сейчас эти вещи не могут накормить нас, но в будущем они смогут принести мир Поднебесной.

— Мир Поднебесной?! — Ма-ши рассмеялась так, будто услышала величайшую нелепость, сгибаясь пополам, пока из глаз не брызнули слезы. — Ты принесешь мир Поднебесной? Цзян Цзыя, ты что, от нищеты с ума сошел? Такой оборванец, как ты, смеет мечтать о судьбе империи? Да ты бредишь средь бела дня, страдаешь безумной манией!

Она ткнула пальцем в сторону хлынувшего за дверью ливня и пронзительно закричала:

— Пошел вон из моего дома!

Иди паши поле, иди на охоту, иди торгуй и зарабатывай деньги!

В конце концов, иди гнуть спину на богачей — и то больше толку, чем сидеть дома и рисовать черточки ради дармовой похлебки!

Если сегодня не добудешь денег — можешь не возвращаться под этот кров!

Цзян Цзыя долго смотрел на нее.

Потоки ливня с грохотом обрушивались на крышу.

Внутри доносились визгливые проклятия.

Снаружи бушевали холод и ненастье.

Он не стал спорить или умолять.

Медленно поднявшись, он взял висевший у входа старый плащ из соломы, накинул его на плечи и шаг за шагом вышел из дома.

Ма-ши за его спиной с грохотом захлопнула калитку, и ее крики доносились сквозь преграду:

— Проваливай подальше! Сдохни где-нибудь на улице и не возвращайся!

— И чтобы духу твоего больше не было в моем доме!

Ливень хлестал по телу, пронизывая холодом до костей.

Цзян Цзыя в полном одиночестве стоял под дождем и не оглядывался.

Он не пошел пахать поля, не отправился на охоту и не стал промышлять торговлей.

Он направился к берегу реки Цзицзинь, к той сокровенной горной расщелине.

Раздвинув сорную травы, он залез в каменную трещину и достал свертки секретных манускриптов, обернутых во много слоев промасленной ткани.

На бамбуковых планках его собственной рукой была написана Поднебесная.

Горные реки, крепости застав, армейские построения, верные вассалы и предатели, торговые артерии — все было четко, ясно и детально выписано до мельчайших подробностей.

Он опустился на колени под скалой, позволяя дождю заливать его целиком, и замер без движения.

Дождевая вода стекала по его поседевшим волосам и бороде, смешиваясь с грязью и струясь по щекам.

Никто не видел, какой свет вспыхнул в глазах этого претерпевшего бесчисленные унижения, названного ничтожеством, слабаком и оборванцем старика-виноторговца.

Это был блеск трехлетней выдержки, скрываемого клинка.

Это было Сердце Дао, преисполненное заботы о народе и любви ко всей Поднебесной.

Это была воля дождаться своего часа, чтобы взмыть в небеса.

Он тихо проговорил про себя, и слова его утонули в шуме ливня:

— Ма-ши, то, чего ты желаешь — сытости, покоя и шелковых одежд. Я не могу дать тебе этого, значит, я виноват перед тобой.

Ты ругаешь меня, унижаешь, презираешь и топчешь — я сношу все.

Но я, Цзян Цзыя, в этой жизни стремлюсь вовсе не к уюту одного очага и не к личному богатству.

Мое стремление — спасти народ от огня и воды, избавить Поднебесную от перевернутого висеть над пропастью положения, упорядочить космос, умиротворить девять областей и вернуть миру покой.

Сегодняшний позор, сегодняшнюю нищету и сегодняшнюю горечь я запомню.

Не ради мести, а ради совершенствования.

Кто не выдерживает того, чего не могут стерпеть другие, тот не способен совершить великое.

Когда настанет час ветра и облаков, когда явится истинный правитель — я выйду.

Тогда Поднебесная обретет мир, народ — успокоение, а наша с тобой мирская связь оборвется.

Дождь шел все сильнее, омывая скалу, переправу и всю пыль этого смутного времени.

Цзян Цзыя тихо стоял на коленях под дождем, словно слившись воедино с Небом и Землей.

Дом — есть он или нет — не имеет значения.

Жена — любовь ли к ней или ее отсутствие — лишь мирские путы.

Брань — слушать ее или нет — не ранит Сердце Дао.

Бедность — терпеть ли ее — не изменит изначальных устремлений.

Шло время, дождь постепенно утих.

Заходящее солнце прорвало тучи, бросив золотой луч на реку Цзицзинь, и та заискрилась рябью.

Цзян Цзыя поднялся на ноги, бережно спрятал манускрипты, замаскировал каменную щель, стряхнул с одежды грязь и шаг за шагом спустился с горы.

Он не вернулся домой.

Он вернулся в ту маленькую винную лавку.

Отворив обветшалую дверь, он зажег масляную лампу, чей тусклый желтый свет осветил его спокойные черты и взгляд.

Он навел порядок у винных чанов, расставил чаши и тихо сел.

С той поры он почти не возвращался в дом семьи Ма.

Ночами он расстилал слой соломы в углу лавки и спал прямо в одежде.

Если был голоден — ел горсть грубого зерна.

Хотел пить — делал глоток холодной воды.

Свободное время посвещал повторению тайных трактатов.

Брань Ма-ши, холодные взгляды родни и насмешки окружающего мира — все это осталось за порогом его винной лавки.

http://bllate.org/book/19338/1891003