Готовый перевод Mountain Sea Candle Dragon / Свеча-дракон гор и морей: Глава 4

Ливневый дождь барабанил по панорамному стеклу Двенадцатого этажа в Городе Скрытого Тумана, когда Лун Е вдавил в ладонь скорлупу третьего каштана. Горчащий аромат жареных каштанов вперемешку с сыростью дождя доносился снизу; он уставился на женщину в темно-зеленом ципао, сидевшую напротив него за круглым столом, и в тот момент, когда у него дернулся кадык, услышал, как в висках глухо тикают шестеренки карманных часов.

– Высказывается следующий игрок, – ведущий в лисьей маске постучал в бронзовый колокольчик, и двенадцать язычков пламени заалели в отражении бури. Кончики пальцев Лун Е внезапно обожгло, и на линиях ладони проступили тончайшие насечки письмена цзягувэнь. Это происходило уже в третий раз: начиная с прошлой вечера, когда он заметил чешуйки на шее старика Чэня из тупика, стоило ему хоть немного поволноваться, как на ладони проступали эти раскаленные узоры.

Когда женщина в ципао заговорила, левый глаз Лун Е внезапно заволокло бледно-золотистой пеленой. В его поле зрения ее шея раздвоилась, а под кожей заворочалась серо-зеленая чешуя; вместо человеческих голосовых связок в горле застряла половина звериного клыка.

– Я, я мирная… – Ее голос дрожал, ногти судорожно впивались в край стола, но в «видении» Лун Е с тех самых кончиков пальцев капала золотая кровь, расплываясь по скатерти темным отпечатком Узора Таоте.

Звук вращающихся шестеренок донесся из глубин висков, цепочка часов неприятно впилась в ключицу под рубашкой. Бронзовый осколок, подорожный в тупике три дня назад, сейчас жег карман брюк, и Лун Е вдруг вспомнил то, что сунул ему отец перед смертью: те треснувшие на три части карманные часы и брошенную сквозь шум ливня фразу: «Сахар нужно делить на три части…»

– Прорицатель проверил: номер третий – оборотень. – Сидевший по диагонали парень поправил очки, и на его плечах в глазах Лун Е внезапно вздыбилась чешуя, из-под пиджака показалась половина предплечья, сплошь покрытого синеватой чешуей. Раздался резкий звон разбитой фарфоровой чашки: когда Су Лэдэ провела кончиками пальцев по его руке, они были неестественно холодными; эта девушка, которая вечно ждала его у лотка с жареными каштанами, сейчас со страхом вглядывалась в собственные дрожащие запястья, где едва заметно мерцала бледная синяя чешуя.

– Лун Е? – Голос Су Лэдэ смешался с шумом дождя. Он резко пришел в себя и обнаружил, что пальцы вжались прямо в Узор Таоте на скатерти, а жгучая, как от пламени, боль расходилась от ладони к самому сердцу. Женщина в ципао уже встала, шпилька соскользнула, обнажив прятавшиеся на висках серовато-белые пятна – зачатки звериных рогов Цюнци.

– Триграмма Ли! – выпалил Лун Е, и письмена цзягувэнь на ладони вспыхнули ярким пламенем. Он увидел, как на его собственных пальцах проступают бронзовые узоры, которые, словно языки пламени, поползли по краю стола и очертили позицию Ли багуа у ног женщины в ципао. Женщина издала нечеловеческий рев, ее лицо треснуло, обнажая звериную морду, покрытую чешуей; когда она взмахнула когтями, поднявшийся ветер заставил все свечи на столе вспыхнуть одновременно.

Шестеренки часов закрутились в обратную сторону в глубине висков, и в поле зрения Лун Е на 0.3 секунды мелькнуло двоение – аномалия, начавшаяся с прошлой ночи: стоило ему испытать сильное волнение, как мир начинал зависать, точно старая кинопленка. В тот миг, когда он увернулся от удара когтей, он заметил, как Су Лэдэ торопливо сдвигает осколки своей чашки в треугольник – тайный знак, известный лишь им двоим, сейчас слабо мерцал под ее опущенными ресницами.

Хлобысь! Бронзовый колокольчик разлетелся вдребезги о стол, лисья маска ведущего треснула, открывая лицо с тремя вертикальными зрачками. Лун Е узнал в нем Шуху из Каталога гор и морей, легендарного зверя, способного предвидеть будущее; сейчас его третий глаз в упор смотрел на огненный узор на ладони Лун Е. Буря в этот момент разразилась раскатом грома, и панорамное стекло Двенадцатого этажа отразило силуэты двенадцати тотемных столбов: те самые огромные бронзовые колонны, что обычно терялись в линии горизонта Города Скрытого Тумана, сейчас наливались кровавым светом.

– Его глаза! – кто-то завизжал, показывая на Лун Е. В преломленном ливнем свете его левый зрачок расщепился на вертикальную линию, а золотые узоры поползли от уголков глаз к ушам, раскаляясь подобно чешуе Чжулуна. Звероподобная женщина в ципао уже подскочила вплотную, и в удушливом ветре от ее когтей Лун Е вдруг отчетливо разглядел родимое пятно на внутренней стороне ее запястья – точно такой же трехлистный узор каштанового цвета, как у Су Лэдэ.

Звук вращающихся шестеренок резко усилился, цепочка часов на груди натянулась струной. Пальцы Лун Е бессознательно прижались к Узору Таоте на скатерти, и огненный узор с грохотом взорвался по линиям рисунка, отбросив нападавшего зверя к панорамному окну. В тот момент, когда стекло пошло трещинами, он увидел, как пламя лотка с жареными каштанами внизу отразилось на лице Су Лэдэ: девочка смотрела на него, а в уголках губ оставались крошки сахара – та самая привычка слизывать пальцы после дележки сладостей из их детства.

– Наследники… – Из трех глаз Шуху сочилась кровь, его тело постепенно растворялось в огненном узоре. – Совет Наблюдателей размолет твои шестеренки… – С последним сорванным с губ звуком его когти загребли в сторону Су Лэдэ, а Лун Е в момент очередного зависания зрения успел заметить, как на внутренней стороне крышки часов проступили кровавые буквы: «Не позволяй ей вспомнить Бронзовый Алтарь».

Ливень утих неизвестно когда, «игроки» вокруг круглого стола изгибались в причудливых позах, а прорывавшая одежду чешуя выпирала из-под кожи. Су Лэдэ вдруг схватила Лун Е за запястье, и он с ужасом понял, что температура тела девочки упала до ненормального уровня, а под кожей, к которой прикасались его пальцы, словно медленно ползало какое-то живое существо.

– Сахар делится на три части, – тихо произнесла Су Лэдэ, вычерчивая пальцем треугольник на его ладони. Это был их детский шифр, каждый раз при дележке сладостей она рисовала этот символ у него на руке. Но сейчас, вглядываясь в ее глаза, Лун Е заметил, как в глубине зрачков мелькнули тончайшие вертикальные линии – точь-в-точь как у обернувшейся зверем женщины.

Шестеренки часов тихо звякнули в тишине, и Лун Е внезапно обратил внимание, что Узор Таоте на скатерти впитывает кровь с его ладони: бронзовые линии поползли по узору и в конце концов сложились в двенадцать языков пламени, выписав иероглифы Наследники. Ногти Су Лэдэ впились ему в запястье, а капли теплой крови, упавшие на скатерть, отливали нечеловеческим золотом.

– Бежим! – он внезапно схватил Су Лэдэ за руку и рванул к эвакуационному выходу, а за спиной раздался сухой треск рвущейся плоти. Обернувшись на повороте, Лун Е увидел, как женщина в ципао своими же когтями распарывает себе горло: из раны хлынула вовсе не кровь, а целые гирлянды шестеренок – те самые точные детали, что должны были находиться внутри карманных часов, теперь высыпались из ее шеи, и каждая отражала золотые узоры его левого глаза.

Железная дверь пожарного выхода с грохотом захлопнулась за их спинами, и Су Лэдэ судорожно врезалась ему в грудь. Лун Е ощутил исходящий от ее волос слабый аромат жареных каштанов, сливающийся в памяти с предсмертным запахом матери. Девочка тяжело дышала, и когда она прижалась к его груди, он услышал ее еле слышный шепот: «Брат, шестеренки грызут мой мозг…»

Эта фраза ударом молнии расколола воспоминания. В ту ночь ливня, когда ему было семь лет, мать точно так же свернулась калачиком у него на груди, вычерчивая пальцем треугольник на его ладони и приговаривая: «Не позволяй Лэдэ видеть трещины на часах». А теперь Су Лэдэ сама прижимала его руку к своему затылку, где ощущался теплый бугорок – форма этой шишки точь-в-точь совпадала с чешуей Чжулуна, которую он прятал под воротником.

Издалека донесся пронзительный скрежет металла, по коридору Двенадцатого этажа раздался звук волокущегося тяжелого предмета. Лун Е нащупал в кармане бронзовый осколок, пальцы коснулись насечек на его обратной стороне – это был последний подарок отца, который сейчас обжигал ладонь, идеально совпав с письменами цзягувэнь на его коже.

Су Лэдэ резко подняла голову, на ее ресницах еще блестели капли дождя:

– В твоих глазах крутятся шестеренки.

Ее пальцы легко скользнули по его векам, и Лун Е оцепенел: он отчетливо видел, как чешуйки на кончиках пальцев девочки при соприкосновении с его кожей вспыхивали и гасли, словно язычки пламени.

Цепочка часов внезапно лопнула. Треснувшие на три части карманные часы рухнули на пол, и звук вращающихся шестеренок прозвучал в пустом коридоре с пугающей четкостью. Лун Е наклонился, чтобы подобрать их, и увидел, как от дождевой воды на внутренней крышке часов проступают кровавые письмена – почерк матери: «Каждый откат заменяет воспоминания, но учение о дележке каштанов на три части…»

Вторая половина фразы утонула в скрежете заевших шестеренок. Су Лэдэ уже подняла часы и собрала три створки крышки на ладони, а золотая кровь сквозь трещины просачивалась внутрь механизма. Левый глаз Лун Е пронзила острая боль, и в поле зрения все вокруг раздвоилось: под привычной оболочкой людей скрывались то бушующая чешуя, то зловещие звериные роги. И лишь Су Лэдэ оставалась прежней – в ее двойном отражении неизменно сиял светящийся треугольник, словно бумажный журавлик из обертки для сладостей.

– Они идут. – Су Лэдэ сунула часы ему в ладонь, ее пальцы чертнули по огненному узору на его руке. – Используй тот огонь, что был у тебя только что, чтобы сжечь тайник в тотемном столбе.

Тон, с которым она это произвела, до боли напоминал ту девочку десятилетней давности, что заслонила его от старшеклассников: до смерти испуганная, дрожащая всем телом, она все равно пыталась засунуть ему в руку последнюю конфету.

Противопожарная дверь в конце коридора рухнула внутрь. Одетые в костюмы «игроки» теперь предстали в полузверином обличье; Узор Таоте пылал у них на груди, а когти, разрывая пол, вытаскивали наружу бронзовые осколки с выбитыми на них письменами цзягувэнь – точно такие же, как обломок в кармане Лун Е.

Огненный узор триграммы Ли вновь обжег ладонь. Лун Е внезапно понял смысл предсмертных слов отца: «Берегите три части сахара». Речь шла вовсе не о сладостях – они втроем, мать, он и Су Лэдэ, подобно трем чертам триграммы Ли, составляли некую ключевую гексаграмму. Когда первый зверь бросился на него, огненный узор на его ладони взметнулся с невероятной силой, и под испуганным взглядом Су Лэдэ это пламя само собой сложилось в черты ее имени.

– Держись за моей спиной! – взревел Лун Е, взмахивая рукой с пылающим узором. Бронзовое пламя выжгло на груди зверя перевернутый Узор Таоте. Он заметил, как Су Лэдэ испуганно смотрит на собственное запястье, где синяя чешуя то вспыхивала, то тухла в отсветах огня, словно отвечая какому-то древнему зову.

Снова пошел дождь. Через маленькое окошко пожарного выхода Лун Е увидел, как Тотемный столб Тяньгань в центре Города Скрытого Тумана начинает сочиться кровью, а звериные тени на двенадцати гигантских бронзовых колоннах поочередно искажаются. Когда чудовищные пасти Таоте распахнулись, он услышал, как шестеренки часов в его черепе издают стон под невыносимым грузом.

Су Лэдэ неожиданно схватила его за руку и вложила в ладонь что-то небольшое. Это была половинка жареного каштана, еще хранившая тепло ее тела.

– Поделюсь с тобой тремя частями, – с улыбкой произнесла она, а капли дождя стекали по ее ресницам, вычерчивая на внутренней стороне запястья те самые три водные дорожки – в точности форму их детского шифра.

Звук вращающихся шестеренок достиг пика. Левый глаз Лун Е на мгновение ослеп, но во мраке он «увидел» куда отчетливее: узоры Таоте на телах чудовищ тянулись вдоль дождевых нитей к тотемным столбам, а синяя чешуя на запястье Су Лэдэ сейчас вступала в идеальный резонанс с призрачным силуэтом Чжулуна на вершине тотема.

– Проект Наследников Богов… – голос Шуху прогремел в его голове, и Лун Е внезапно вспомнил письмена цзягувэнь на осколке: «Браки между людьми и зверями порождают новую расу». Оказывается, это был вовсе не эксперимент, а наследование. Опустив взгляд на огненный узор на ладони, он наконец осознал: это не способность, это кровная связь, символ сожительства Чжулуна и человечества.

Когда первый зверь рухнул на землю, на шестеренках часов Лун Е появилась первая трещина. Он не знал, что это значит, но дрожащие пальцы Су Лэдэ уже гладили эти трещины, словно успокаивая раненого зверя. Ливень омывал стеклянные окна Двенадцатого этажа, отражая кровавые надписи на далеком тотемном столбе, которые постепенно становились отчетливее – увеличенная копия письмен цзягувэнь с его ладони: «Глаз Ванкун, узри мой истинный облик».

Су Лэдэ неожиданно подняла голову, и в ее глазах отразились золотые узоры его левого глаза:

– Помнишь ли ты ту грозовую ночь три года назад? Карманные часы, что мы нашли у лотка с каштанами, на самом деле были разбиты? – ее голос дрожал. – Но теперь они целы, словно… словно кто-то заново собрал воедино наши воспоминания.

Трещина на шестеренке сочилась слабым светом. Лун Е почувствовал невыносимую головную боль, обрушился вал урывчатых воспоминаний: плачущая у Бронзового Алтаря мать, отец, сжимающий осколок и твердящий о «временной петле», и Су Лэдэ, лежащая в луже крови, когда синяя чешуя на ее запястьях прорастала в подобие крыльев. Эти воспоминания никогда не происходили наяву, но казались настолько подлинными, что от них перехватывало дыхание.

– Держись за меня! – голос Су Лэдэ прорвался сквозь хаос, и Лун Е с ужасом понял, что его левая рука покрывается чешуей. Бронзовые чешуйки ползли вверх из-под рукава, а трещины на часовом механизме стремительно расползались по всей руке. Девичья ладонь легла на его чешуйчатую кожу, неожиданно обжигая жаром, и под ее пальцами чешуя стала постепенно отступать.

Когда на него бросился последний зверь, Лун Е изо всех сил взмахнул рукой, извергая огненный узор. На этот раз пламя не обожгло врага, а замерло перед Су Лэдэ защитным щитом, на котором смутно проступили высеченные строки из Книги песен: «Увидя милого лицом, о как не радоваться мне!» Он замер: эту поэму их учила мать, они читали ее каждый раз при дележке сладостей.

Зверь разорвался черным туманом перед защитным барьером. Лун Е рухнул на колени, заметив, что Су Лэдэ неотрывно смотрит в его глаза, где золотые узоры вырисовывали контуры Чжулуна. Она неожиданно улыбнулась, вытащила из кармана мятую обертку из-под конфеты и принялась складывать из нее бумажного журавлика:

– В детстве ты всегда говорил, что бумажные журавлики умеют удерживать время. Теперь я верю тебе: когда шестеренки крутились, я слышала голос мамы.

Трещина на часах остановилась на третьей черте. Лун Е взял журавлика и обнаружил, что на обертке отпечатан в точности тот же узор бронзового осколка из тайника в тотемном столбе. Дождь утих неизвестно когда. Перед игровым столом в «Кровавую мафию» на Двенадцатом этаже остались лишь они двое среди тления рассыпающихся останков шестеренок.

– Пора домой. – Су Лэдэ протянула руку, помогая ему подняться, а синяя чешуя на ее запястье слабо мерцала в лунном свете. Поднимаясь, Лун Е бросил взгляд на панорамное стекло, отражавшее двенадцать тотемных столбов: в тайнике одного из них белела половинка точь-в-точь такого же бронзового осколка, как тот, что лежал у него в кармане – направление их следующего испытания.

Горчащий аромат жареных каштанов снова поплыл в воздухе. Лун Е коснулся угасавшего огненного узора на ладони и вдруг вспомнил слова отца: «Правда – это ложь воспоминаний, но некоторые клятвы крепче времени». Он перевел взгляд на Су Лэдэ: девочка прикрепляла бумажного журавлика к его воротнику, и когда ее пальцы скользнули по его ключице, там обнаружилась едва заметная чешуйка, которая в точности совпала с синей чешуей на ее запястье, складываясь в цельный узор Чжулуна.

Шестеренки часов тихо звякнули в тишине, и на этот раз они крутились по часовой стрелке.

http://bllate.org/book/19192/1884879