Готовый перевод The Worst Cult Leader in History / Худший глава демонического культа в истории: Глава 23

Цинфэн осторожно обтёр юношу. Тряпица была тёплой, а вот его пальцы — обжигающе холодными.

Линьэр вздрогнул от этого прикосновения и окончательно проснулся. Похлопав слипающимися глазами, он сонно пробормотал:

— Брат, ты чего? Решил меня отмыть и в котёл бросить?

Цинфэн сохранял абсолютную невозмутимость:

— Глава культа, ты постель уделал.

Линьэр распахнул глаза и панически отполз назад, вылупившись на свои штаны:

— Да быть того не может! Я лет с десяти в постель не ссался! Это... это ты, что ли? Признавайся, я смеяться не стану!

— Смейся поменьше, — фыркнул Цинфэн.

— Неужто я заболел? — в голосе Линьэра послышалась искренняя тревога.

Цинфэн лишь закатил глаза:

— Сосуд переполнился — вот и вылилось. Не паникуй.

— А-а, ну про это я слышал, — протянул Линьэр, всё ещё горя от смущения. — Мужики болтали, дескать, если у парня такое случается — значит, вырос. Можешь теперь... детей заводить.

Он отвёл взгляд и неловко дернулся. Случайно задев пальцы Цинфэна, юноша тут же замер, не смея шелохнуться.

Хотя Цинфэн никогда не отличался особой нежностью — обтирал его без лишних церемоний, словно перебирал зелень или мыл миски, — Линьэр вдруг остро ощутил, что больше не ребёнок. На душе стало непривычно неловко.

Пытаясь сгладить смущение, он ляпнул первое, что пришло в голову:

— Слушай... А если я буду идти по улице, и у меня вдруг... переполнится? Что делать-то? Людям же видно будет!

— Сдурел? — Цинфэн, глядя на его чересчур серьёзную физиономию, не знал, смеяться ему или плакать. — О чём только твоя башка дурная думает?

Линьэр натянул исподнее:

— Да ни о чём, только о тебе. Ой, не дерись! Но я правда не понимаю: почему у тебя такого никогда не бывает?

— У меня свои способы.

— Какие ещё способы? — сгорал от любопытства юноша.

Цинфэн смерил его строгим взглядом, не желая вдаваться в объяснения, сдёрнул простыню и прогнал парня с кровати — отправляйся, мол, воду греть.

— Снилось ночью чего? — проронил он между делом.

Линьэр с грохотом плеснул воды в чайник, обрызгался, завопил от холода и запрыгал на месте, со смехом отвечая:

— Ты снился! А тебе кто?

Дыхание Цинфэна на миг прервалось:

— А мне всякая ерунда.

Линьэр укоризненно посмотрел на него:

— Брат, ты завязывай забивать голову глупостями.

Цинфэн аж языком прилип к нёбу от такой наглости.

Из-за этой суматохи Линьэр чуть не опоздал на занятия.

Благо Цинфэн бегал быстро: взвалил парня на спину и помчался, точно на крыльях, мигом доставив его к восточному подножию Западного пика — хоть ещё вчера божился, что пальцем не пошевельнёт.

В Обители Нефритового источника пути их разошлись: Линьэр вместе с остальными учениками направился на восток, в Павильон Вопрошания Дао, а Цинфэн ушёл на запад, к кухне под открытым небом.

У Павильона Вопрошания Дао не было вывески. По обе стороны от входа висела парная надпись: «Откинь призрачную ложь, сохрани истинную суть».

Снаружи здание выглядело ветхим, но внутри открывался просторный, совершенно иной мир. На первом этаже хранились древние фолианты, на втором — благословенные клинки, а третий отвели под молитвенный зал.

Глаза Линьэра разбежались от изобилия сокровищ на первых двух этажах, и он воодушевлённо взбежал на третий, где его ждало полное разочарование. Помещение оказалось предельно скромным: черепичная крыша, продуваемые всеми ветрами стены с лёгкими кисейными шторами да деревянный пол, на котором лежали двадцать один молитвенный коврик — шесть в переднем ряду и пятнадцать сзади.

Едва он собрался войти, как кто-то вежливо приподнял перед ним штору, назвав «старшим братом».

Это было настолько непривычно, что Линьэр хотел было завязать разговор, но не успел и слова вымолвить, как сокурсник покачал головой: «Время поджимает», — и со свежим порывом ветра растворился в воздухе, словно облачко.

— На этой горе только ты да я — прямые ученики главы, — тихо пояснил подошедший Чжоу Синъюнь. — Остальные пятнадцать человек — лишь внутренние ученики. Мы обучаем их боевым искусствам, и лишь самым способным или удачливым выпадает честь слушать наставления самого главы школы. В даосизме нет знатных и худых, но есть порядок: внутренние ученики обязаны величать прямых старшими братьями, сколько бы лет им ни было.

Линьэру стало неловко. Он-то знал, что никаких особых талантов у него нет, а милость Сюэ Чжэнъяна — лишь следствие родства да счастливой случайности.

Потому он твёрдо решил учиться усердно, чтобы не срамить наставника.

Все ученики держались особняком, витая в облаках. Линьэр, стесняясь своей непросвещённости, не дерзал с ними дурачиться и тихонько занял самое дальнее место у окна — то, что предназначалось прямым ученикам.

Оттуда, чуть повернув голову, можно было разглядеть дворик, где хозяйничал Цинфэн.

С первым ударом утреннего колокола Чжоу Синъюнь усаживал всех за чтение канонов. Он твердил, что «стократное прочтение откроет суть само по себе», и никаких пояснений не давал.

Отчитав своё, ученики расходились по углам, погружаясь в медитацию, чтобы эта самая «суть» наконец явилась.

В полдень никто не обедал — молодые люди собирались кучками, ведя чинные беседы о Дао. После полудня каждый занимался по своей программе: кто-то копил внутреннюю силу, кто-то отрабатывал движения с деревянным мечом во дворе.

Линьэру, привыкшему к свободе, было тяжело усидеть на месте, но в такой обстановке он не смел нарушать порядок.

Первые пару дней он ещё о чём-то расспрашивал Чжоу Синъюня, но, замечая недовольные мины окружающих, сообразил, что шумит, и постепенно умолк.

День сменялся днём, месяц — месяцем.

Осел и растаял зимний снег, отцвели весенние сады, и настала знойная летняя пора.

За этот год дневная порция крови, необходимая Линьэру, выросла с пяти цзиней до семи.

Благодаря ежедневной медитации и спокойной обстановке он научился чувствовать, как внутри него циркулирует истинная ци.

Порой в минуты волнения — например, когда цикада на ветке вот-вот готова была улететь, а он не успевал её сцапать — Линьэр с досады махал кулаком, и из его руки непроизвольно вырывался сгусток силы, разносивший толстый сук в щепки.

Впервые это случилось прямо в Павильоне Вопрошания Дао. Братья были погружены в упражнения, и никто ничего не заметил.

Зато сам Линьэр перепугался до смерти. Он выскочил на задний двор, спрятался за спину Цинфэна и задрожал:

— Б-брат! Я призрака видел!

— Чего оглашенный орёшь? Не видишь — масло кипит! — Цинфэн отпихнул его локтем, мазнул по нему взглядом и, убедившись, что тот не сошёл с ума, буркнул: — Какого ещё призрака?

— Да я цикаду ловил... то есть упражнялся! На дереве сидела цикада, я с ней только поздороваться хотел, а она шмыг — и ветка в пыль! А призрак этот — без тела, точно туман тёмно-золотой!

Цинфэн перестал помешивать масло и тихо произнёс:

— Никакой это не призрак. Не поднимай панику, вечером разберёмся.

Линьэр, привыкший свято верить каждому слову Цинфэна, мгновенно успокоился и принялся рукавом вытирать пот с его лба.

Лицо Цинфэна, хоть и скрытое под личиной, сохраняло его естественную мертвенную бледность, отчего густые брови и ресницы казались чернее угля. Внешне он выглядел обыкновенно, но эту острую, резкую силу во взгляде и гордую осанку спрятать было невозможно.

Линьэр заворожённо смотрел на него. Заметив, как на кончике его ресниц замерла капля пота, блестящая на солнце, он не удержался и коснулся её указательным пальцем.

Капля соскользнула прямо Цинфэну в глаз.

Опешив, Линьэр подался вперёд, намереваясь выдуть соринку, но, взяв слишком близко, случайно задел губами его щёку.

На миг ему показалось, будто взгляд Цинфэна изменился — стал похож на тающий лёд или тёплую воду, закипающую в котле.

Звонко звякнув, бронзовый половник выпал из рук Цинфэна на землю.

Он резко оттолкнул юношу, отвернулся и сердито рявкнул:

— Не мешай работать!

***

Вечером, вернувшись в Обитель Скопленных облаков, они затворили двери и окна, чтобы поговорить без посторонних ушей.

Только тогда Линьэр узнал, что разнёс ветку вовсе не призрак, а его собственная ци.

Прежде он не имел ни малейшего представления о мощности «Божественного искусства Золотого облика». Лишь теперь, впервые осознав, какой невероятной силой обладает, Линьэр почувствовал настоящий страх:

— Обычные люди десятками лет медитируют, чтобы выковать хоть каплю видимой глазу ци, а у меня она вырывается сама собой, хотя я палец о палец не ударил! Неужели это искусство настолько чудовищно?

Цинфэн хмыкнул:

— Две сотни лет гуйфанские твари не могут шагнуть за границу Белого моря. Как по-твоему, сильна эта техника или нет?

— Я не об этом, — Линьэр покачал головой. Он впервые задумался о том, какой ценой достаётся ему эта сила, и ему стало жутко при мысли о животных, погибших от его рук.

Цинфэн положил тяжёлую ладонь ему на плечо:

— Чего ты испугался?

Линьэр побледнел:

— Раньше я относился к этой магии как к тяжёлой обузе, которую нельзя сбросить. Но я верил: если я никогда не стану раскрывать этот мешок, он так и останется просто бесполезной тяжестью за спиной.

— Я ничего от тебя не скрывал, — жёстко отрезал Цинфэн. — Ты с самого начала знал, что это тёмное искусство.

Линьэр вздохнул и снял талисман призрачного рождения, возвращая себе истинный облик.

Ныне ему исполнилось семнадцать. Детская припухлость сошла с щёк, черты лица заострились, открывая миру чистую, пленительную красоту.

Неизменным оставался лишь его взгляд — чистый, ясный и тёплый, лучащийся задорной искрой. Когда юноша смотрел на Цинфэна, взгляд этот становился нежным, точно затон в весенний день, томно прогретый ласковым солнцем.

Цинфэну стало не по себе. Он сухо кашлянул:

— Чего глупо лыбишься?

— Вовсе не глупо. Просто рядом с тобой мне всегда легче, — Линьэр немного успокоился и озвучил давнее опасение: — Когда отец передал мне печать, мне хватало четырёх цзиней крови, а теперь подавай все семь. День за днём — и вроде незаметно, но я боюсь... Если так пойдёт и дальше, не превращусь ли я однажды в чудовище, которое и шагу не ступит без свежей крови?

— А чего сразу не боишься, что небо на голову упадёт? — хмыкнул Цинфэн.

— Да нет же, я... трудно объяснить. Это всё равно что стоять на краю Утёса Осеннего клёна и смотреть вниз. Пропасть — в сотню чжанов, дна не видать. И если вглядываться долго, начинает казаться, будто эта чёрная бездна сама смотрит на тебя и вот-вот пожрёт. Боюсь, как бы я не переоценил себя. Боюсь, что эта магия подчинит меня себе, а я и не замечу.

Цинфэн задумчиво молчал.

Спустя долгое время он поднялся, распахнул дверь и вскользь проронил:

— Как угадаешь, что будет завтра? Зная, что всё равно умрёшь, к чему цепляться за жизнь? Человек не может проживать век, делая одни лишь правильные вещи. Чем изводить себя страхом оступиться, лучше учиться исправлять ошибки. Впереди непростая дорога — какой толк изводить себя думами? Мы вступили на этот путь, отступать некуда. Остаётся одно: шагать в пасть к смерти, чтобы вырвать жизнь.

Он помолчал и жестче добавил:

— Ты уже взрослый мужик, хватит трусить и сомневаться. Некоторые вещи придётся тащить на собственном хребте, тут я тебе не помощник.

С этими словами Цинфэн сдёрнул рубаху, бросил на плечо хлопковое полотенце и отправился к водопаду — освежиться.

***

Линьэр приободрился. Снова и снова прокручивая в голове слова Цинфэна, он вдруг загорелся безумной идеей: устроить себе тайное испытание — «шагнуть в пасть к смерти, чтобы вырвать жизнь», дабы шаг за шагом одолеть собственный страх.

Первым шагом в этом нелёгком деле стало решение: в одиночку расковырять осиное гнездо.

Ещё в Лощине Абрикосового цвета Линьэр подговорил Цинфэна сбить одно такое. Здешние осы вымахивали с палец, с длинными и ядовитыми жалами — к ним даже Цинфэн подходить опасался.

Линьэр искренне полагал, будто Цинфэн тогда просто испугался этих тварей, отчего и потерял контроль над призрачной злобой. Вывод напрашивался сам собой: осиное гнездо — идеальная ступенька, чтобы растоптать свой страх.

Стояла самая середина лета. Горные леса утопали в сочной зелени, буйствовали цветы.

Днём, зубря напевно строки «Искусства внутренней алхимии», Линьэр через каждые пару фраз косился на кусты камелий под окнами Павильона. Замечая шершней, с гудением круживших над бутонами, он едва сдерживал чешущиеся руки.

Цинфэн, чьи кулинарные навыки за последнее время заметно выросли, уже подготовил всё для ужина и теперь откровенно бездельничал, развалившись в тени чайного куста.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, ложились на его лицо мягкими светлыми зайчиками.

Заметив на себе взгляд Линьэра, Цинфэн решил, будто у того разыгрался аппетит и он зарится на цветочный нектар.

Потягиваясь от леньцы, он сорвал пышную белую камелию, приложил бутон к губам и с видом несказанного блаженства зажмурился, втягивая сладкий сок из сердцевины.

Линьэр, однако, даже не дрогнул — всё так же гипнотизировал взглядом огромных шершней.

Цинфэн удивился, сорвал ещё один цветок, едва заметно вскинул подбородок и издали свистнул парню, а затем взмахнул широкой ладонью.

Шу-у-у!

Ветка, точно смертоносная стрела или скрытое оружие, рассекла воздух и с глухим «тук» вонзилась в деревянные перила аккурат под боком у Линьэра.

Бутон затрепетал, рассеивая вокруг ярко-жёлтую пыльцу.

При каждом вдохе Линьэр ощущал медовый, освежающий аромат, пьянящий до глубины души.

Ему мгновенно захотелось бросить всё, плевать на это дурацкое секретное испытание! Убежать вниз, улечься рядом с Цинфэном на траву, греться на солнышке, ловить пчёл — просто жить сегодняшним днём и ни о чём не думать.

Окружающие, видя, как Линьэр глупо улыбается цветку камелии, внезапно возникшему на перилах, лишь недоумённо пожимали плечами. А уж примечая его хитро сощуренные, точно у лиса, глаза, и вовсе начинали смотреть на него с некоторой опаской.

Смутившись, Линьэр выдернул ветку, покрутил в пальцах и неловко пробормотал соседу:

— Это мне брат бросил... Хотите, старший брат?

Тот ничего не ответил, лишь крепче зажмурился, погружаясь в медитацию.

Подавив сумбур в груди, Линьэр решил, что испытанию быть. В конце концов, Цинфэн не может защищать его вечно — пора бы и самому научиться защищать Цинфэна.

Чжоу Синъюнь, обладавший чутким слухом и острым зрением, давно приметил рассеянность младшего, но, веря в его сметливость, до поры до времени не донимал упрёками.

Однако со дня прихода Линьэра на Хуашань прошло полгода. Большинство его сверстников давно получили разрешение старейшин и взялись за деревянные мечи. И лишь Линьэр, из раза в раз проваливая проверки, всё так же сидел на третьем этаже, вызубривая каноны.

Старейшина карательного отдела Чжан Цинсюань пару раз расспрашивал об этом Синъюня и, узнав положение дел, лишь тяжело вздыхал.

Синъюнь решил наставить младшего. Подошёл и уселся напротив:

— Няньлан, чем занят?

Линьэр поспешно спрятал ветку за спину:

— Я...

Чжоу Синъюнь, обладатель благородного облика «лик словно нефритовый венец», происходил из знатного рода. Его изысканная манера держать себя и величественная выправка действовали на людей словно тёплый весенний ветерок.

Мельком глянув на разложенный на бамбуковом столике свиток, он спросил:

— Что есть «победа сильного войска»?

Линьэр выпалил от зубов:

— Первое — одержать верх над безымянной кручиной; второе — в ночных грёзах сокрушить троих демонов-изнурителей; третье — пересилить тьму мирских соблазнов. Сие и есть суть одоления.

Синъюнь искренне удивился:

— «Заветы золотых ворот и нефритового засова» патриарха Чунъяна — вовсе не текст для новичков, а ты цитируешь без запнушки.

Намёк был прозрачен: раз ты без труда заучиваешь наизусть столь мудрёные вещи, почему спотыкаешься на самых простых испытаниях?

Линьэр, доверяя Синъюню, признался откровенно:

— Я читаю её уже несколько дней. Запомнить-то легко, да вот толком мало что понял. В Павильоне слишком много книг, перечитать все — а уж тем более постичь их глубинный смысл — дело непростое.

Синъюнь с улыбкой покачал головой:

— Няньлан, а знаешь ли ты, что значит «Вопрошать Дао»?

Линьэр понизил голос:

— Я думал, это значит задавать вопросы наставнику. Но смотрю — остальные молчат, вот и я с толку сбился.

Синъюнь тихо рассмеялся:

— Путь совершенной истины ищет «истину». Наше служение не держится на книгах или талисманах. Главное — прозреть собственную природу, узреть дух. Оттого этот Павильон зовётся Павильоном «Вопрошания», а не «Внимания». Познание ищут в собственном сердце, а не в ветхих свитках.

Линьэр наконец сообразил:

— Старший брат намекает, что мне пора браться за оружие?

Синъюнь кивнул:

— Учения конфуцианцев, буддистов и даосов в сути своей едины. Конфуцианцы говорят: «Слепо верить книгам — хуже, чем вовсе их не читать», а ещё: «Прочти десять тысяч томов и пройди десять тысяч ли». Я с этим согласен. Лишь пройдя через испытания, обретаешь мудрость, а сидя за закрытыми дверями, ничего не достигнешь.

Линьэр вздохнул:

— Спасибо за наставление, брат. Стыдно признаться, но я нарочно проваливал проверки старейшин. Это было глупо с моей стороны.

Он достал из-за спины ветку камелии и виновато показал Синъюню:

— На меня навалилась одна беда, брат... Я не знаю, как поступить, а спросить ни у кого не могу. Раньше искал ответы в свитках, но теперь вижу — сам себя загнал в тупик. Покуда я не разберусь с этим делом, за мечи браться боюсь. Только не думай, будто я просто отлыниваю!

Он почесал нос и тихо добавил:

— Хотя лени во мне и правда хватает.

— Главное, что в уме твоём светло, — ответил Синъюнь.

— И ты даже не спросишь, что за беда?

— Захочешь — скажешь сам. Не захочешь — неси эту ношу в одиночку. Но если станет совсем тяжело, я всегда готов помочь.

У Линьэра от этих слов глаза увлажнились, он с трудом сдержал слёзы.

Ему захотелось обнять Чжоу Синъюня — так же, как он обнимал Цинфэна. Но едва подняв руки, юноша замер. До него вдруг дошло: Цинфэн не похож ни на кого в этом мире, и относиться к другим так, как он относится к Цинфэну, просто нельзя.

Но раз уж руки были вытянуты, убирать их было неловко. Смекнув, Линьэр ловко засунул цветок камелии Синъюню в отворот халата и со смехом проговорил:

— Спасибо тебе, брат!

Камелия цвела пышно, а её сердцевина была щедро осыпана пыльцой. Ветка качнулась, оставив на белоснежном шелке яркую жёлтую полосу.

Синъюню цветок понравился, а на пятно он даже не взглянул, лишь проронил:

— Ты мой младший брат, мой долг — заботиться о тебе.

Ощутив искреннюю теплоту и поддержку Синъюня, Линьэр больше не смел отвлекаться. Он погрузился в чтение канонов и усердно читал до тех пор, пока алое солнце не зашло за вершины Синих гор.

***

Опасаясь, что Цинфэн прознает про его тайное испытание, Линьэр не рисковал действовать возле Обители Скопленных облаков. А чтобы не стать посмешищем, не решался разорять гнезда и у самого Павильона.

Поэтому, поужинав и увидав, что Чжоу Синъюнь ушёл, он соврал Цинфэну, будто старший брат вызывает его проверять уроки. Естественно, направился он вовсе не к Синъюню, а в густые леса, окружившие его пещеру.

В другое время Цинфэн непременно увязался бы следом.

Но сегодня за ужином он приметил цветок камелии на груди у Синъюня. Не зная подоплёки, Цинфэн отчего-то почувствовал раздражение во всём теле, а уж услышав бредовые отговорки Линьэра про «проверку уроков», даже отвечать не стал — молча развернулся и ушёл.

Линьэр, сгорая от волнения и азарта, не заметил странностей в поведении Цинфэна и в одиночку покинул Павильон Вопрошания Дао.

Сначала он шагал неспешно, шаг за шагом. Но, убедившись, что вокруг ни души, парень давал волю ногам и со всех ног мчался прямо в гущу леса.

На закате угасающее солнце заливало светом половину горной чащи. Одна её часть пылала золотом и багрянцем, другая пряталась в густой тёмной листве. Ручей блестел ровной гладью, отражая на поверхности иной, зеркальный мир. На берегу пил воду дикий конь — куда более вольный и беззаботный, чем большинство людей на этой земле.

На мягком луговом дерне оставались глубокие и неглубокие следы, и в каждом из них таилась особая, известная лишь юности трепетная дума.

Линьэр разогнался так, что не смог вовремя затормозить, и едва не ухнулся в воду. Спасла его лишь раскинутая по земле плеть вьюна: зацепившись за неё носом, юноша кубарем повалился на мягкий берег.

Повернув голову, он встретился взглядом со стоявшим у воды конем. Линьэр лукаво сощурился, задорно улыбнулся и в один прыжок оседлал дикого коня. Обхватив его за шею, он прильнул к самому уху животного и шепнул пару слов.

Конь, будто поняв человека, вскинул голову, огласил лес звонким ржанием и сорвался в бешеный галоп, поднимая за собой тучу вихрящихся сочных трав и пыли.

Линьэр во все глаза таращился по сторонам, пока на отвесном скалистом утесе не приметил огромное осиное гнездо — куда крупнее его собственной головы. Он тут же осадил коня, соскочил на землю, прокатился по траве и радостно пробормотал себе под нос:

— Вот оно!

Вспомнив, как с осиными гнёздами расправлялся Цинфэн, Линьэр отыскал длинный сук, обломал лишние веточки и, крепко сжав получившийся шест обеими руками, изо всех сил заехал им прямо по гнезду.

С глухим «хлопком» гнездо шмякнулось на землю.

Линьэр замер в азартном предвкушении, ожидая, пока наружу вывалится разъярённый рой. Однако шло время, а кругом царила тишина. Заподозрив, что сбил пустой улей, парень осторожно подошел и поддел его длинной палкой.

Едва гнездо перевернулось, как из него с оглушительным гулом хлынула туча шершней.

У Линьэра волосы встали дыбом, а от страха отнялись ноги. В панике он неловко наступил прямо на развороченный улей; ощутив под подошвой яростный гул, юноша споткнулся, отлетел в сторону, закружился по земле и, кое-как вскочив, дал драпака.

Разъярённая орава шершней устремилась следом.

Линьэр летел без оглядки, пока не выскочил к горному источнику.

Изнемогая от бега, он опережал назойливую погоню едва ли на десяток шагов. Спину уже обожгло несколькими уколами, во рту встал солоноватый вкус крови, а перед глазами поплыли тёмные круги. Линьэр понимал: ещё немного — и он рухнет без чувств, а ядовитые твари зажалят его до смерти.

В этот критический миг страх накрыл его с головой, словно ледяная волна.

И тут он вспомнил. Ведь он пришел сюда именно за этим — встретить свой страх лицом к лицу и одолеть его! Заставив себя поджать дрожащие губы, Линьэр встал у самого ручья и, замирая от ужаса, уставился на приближающуюся тучу.

***

Как раз в это время Чжоу Синъюнь, захватив деревянное ведро и полотенце, спускался к ключу на восточном склоне, дабы совершить омовение.

Только он раздвинул густые, точно занавес, ветви, как у самого водоёма приметил младшего ученика — Сюэ Няньлана.

Няньлан стоял перед гудящим чёрным роем и трясся как осиновый лист, но не шевелился.

— Няньлан! Что ты застыл?! Беги! — крикнул Синъюнь.

Видя, что парень никак не реагирует — должно быть, оцепенел от ужаса, — Синъюнь метнулся вперёд, в один миг оказался рядом, накинул полотенце ему на голову, подмял юношу под себя и вместе с ним бултыхнулся в воду.

Рой с гулом пронёсся над самой гладью, закружив над местом погружения.

Под водой Линьэр наконец опомнился. Не понимая, как очутился на дне, он рефлекторно глотнул воздуха и выдохнул струйку пузырей.

Синъюнь поспешно зажал ему рот и нос одной рукой, а другой указал наверх. Шершни хаотично метались над водой.

Солнце как раз зашло за гору, и сумерки сгустились в мгновение ока. Ослепнув в темноте, осы быстро потеряли след и разлетелись.

Оттолкнувшись от дна ногами, Синъюнь вытащил младшего на поверхность.

Линьэр уткнулся носом в прибрежную траву, отчаянно кашляя и выплёвывая воду, да так и отключился.

Синъюнь, с лица которого сошёл весь цвет, нахмурился, не сводя глаз с Линьэра. Вытащив парня на сухую траву, он принялся ритмично давить ему на живот.

Когда тот выкашлял всю наглотанную воду, Синъюнь вздохнул с облегчением, похлопал юношу по щекам и настойчиво спросил:

— Что ты удумал?!

Линьэр, глотая воздух, виновато пробормотал:

— Прости, брат... Я проходил испытание.

— Какое ещё испытание?! — не понял Синъюнь.

— Шагнуть в пасть к смерти, чтобы вырвать жизнь...

— Ты чуть не погиб! Чтобы я больше никогда не видел подобных глупостей!

Линьэр лишь качнул головой и умолк. В его голове заново прокручивались кадры летящей навстречу тучи шершней; он жадно впитывал пережитое ощущение смертельной опасности и первобытного ужаса.

Смеркалось. Видя, как опечаленный Линьэр сидит в оцепенении, выглядя беззащитным и хрупким, Синъюнь проникся к нему жалостью, взвалил парня себе на спину и понёс к Обители Скопленных облаков.

Возле Обители в вечерней тишине гулко стрекотали цикады.

Цинфэн, обладавший огромным ростом почти в девять чи, ютился на крохотном табурете, точно тоскующий одинокий волк.

Он сидел без дела, подперев подбородок, и гипнотизировал взглядом извилистую тропу, ожидая возвращения Линьэра от Чжоу Синъюня. Наверное, про себя рассудив, как глупо это выглядит, он развернул табурет и уселся спиной к дороге.

Солнце скрылось за горизонтом, взошла луна, а Линьэра всё не было.

Цинфэна охватило глухое раздражение. Он поднялся и с досады с размаху пихнул табуретку носком сапога. Не рассчитав силы, вдребезги разнёс несчастную деревяшку.

Щепки разлетелись во все стороны.

Цинфэн широкими шагами подошёл к водопаду и встал прямо под падающие струи, отдавая тело на терзание ледяной воде.

Но даже это не принесло покоя. В его прежде выжженной, мёртвой душе полыхал упрямый пожар.

В сердцах грохнув ладонью по воде так, что сноп брызг взмыл до самых крон деревьев, Цинфэн сбегал в пещеру, схватил меч и, зажгши факел, ринулся вниз по склону на поиски.

***

Пламя выхватывало из мрака путь, когда навстречу выросла тень.

— Чжоу Синъюнь? — сухо и угрожающе бросил Цинфэн, прибавляя шаг.

Огонь плясал на ветру, отбрасывая в бамбуковой роще причудливые, мрачные тени.

— Иди переоденься, а не то простудишься, — Синъюнь осторожно спустил Линьэра на землю, утёр его вымазанное в грязи лицо и повернулся к Цинфэну: — Брат Сюэ, на Няньлана напал осиный рой, мне пришлось увлечь его в воду. Он в порядке, лишь спину немного изжалили. Будь добр, вынь у него из кожи жала да смажь ранки уксусом.

С этими словами Синъюнь собрался уходить.

Цинфэн смерил Линьэра тяжёлым взглядом и насупился.

Шагнув вперёд, он перегородил Синъюню дорогу и наполовину вынул меч из ножен:

— Я благодарен тебе за его спасение. Но нам стоит расставить все точки над «i» прямо здесь.

Синъюнь даже не подумал хвататься за оружие. Внимательно всматриваясь в суровое лицо Цинфэна и блеск обнажённого клинка, он спокойно проговорил:

— Брат Сюэ, ты слишком мнителен.

— Я не ищу ссор, — отрезал Цинфэн, — но осторожность не бывает лишней. Раз уж брат Чжоу прознал нашу тайну и не поднял шум, полагаю, ты понимаешь всю тяжесть нашего положения.

— Брат, старший брат только что жизнь мне спас! Ты чего устроил?! — Линьэр, дрожа от холода, растерянно переводил взгляд с одного на другого. Почувствовав висящую в воздухе угрозу, он поспешно подскочил к Цинфэну и впихнул меч обратно в ножны: — Не глупи, ты же разумный человек!

Цинфэн отпихнул юношу в сторону и злобно зыркнул на него:

— С тобой я позже разберусь!

Синъюнь тихо вздохнул и сдержанно сложил руки перед грудью:

— Брат Сюэ, ничего дурного тут нет. Но раз ты не успокоишься, пока мы не поговорим начистоту... что ж, прости мою откровенность. — Ощутив дыхание ночного холода, он взглянул на Линьэра: — Няньлан, тебе лучше уйти. Сходи переоденься.

Цинфэн тяжёлой ладонью прижал юношу за плечо:

— Останется.

Синъюнь пожал плечами:

— Вы утверждаете, будто прибыли из Байхая. Однако мне доводилось бывать в тех краях. Байхай — это выжженная ледяная пустыня, где снега не тают годами. Там не живут люди.

— Старший брат, но мы действительно пришли из Байхая! — запротестовал Линьэр.

— Заснеженные земли Байхая огромны, — сухо бросил Цинфэн.

— Байхай — пограничные земли Государства Юн, — продолжал Синъюнь. — На востоке и юге от него лишь пустоши, на севере расположились земли племени Гуйфан, но вы точно не из их рода. К западу возвышается гора Цинмин. Альянс боевых искусств уничтожил культ Золотого света, а оставшиеся сторонники разбрелись кто куда.

— Всё верно. Продолжай, — кивнул Цинфэн.

— Если вы не последователи культа Золотого света, остаётся одно: вы пришли из Разлома, — Синъюнь открыто посмотрел Цинфэну прямо в глаза. — И я склоняюсь ко второму.

Линьэр понял, что Синъюнь сбился с пути и принял их за демонов из иного мира. Ему до боли не хотелось обманывать старшего брата, но тяжёлая тайна не позволяла раскрыть карты. Пришлось молча отступить за спину Цинфэна.

Цинфэн ослабил хватку на рукояти и с холодным смешком спросил:

— И если так — что с того?

Бамбуковая роща утопала в густом мраке, ветры шумели в кронах, вздымая зелёные волны листвы, подобные морскому прибою.

Широкие рукава Синъюня колыхались от порывов ветра. В ночном воздухе разливался тонкий, еле уловимый аромат морозной сливы.

Выражение его лица оставалось открытым и спокойным, точно чистый свет луны. Синъюнь неспешно подошёл к Цинфэну, протянул руку и ласково отодвинул со лба Линьэра мокрую прядь:

— Тебя принял в ученики сам наставник, а я верю его мудрости. Ты мой младший брат. За полгода, проведённые вместе, я успел узнать тебя и вижу, что душа твоя чиста.

Тепло захлестнуло грудь Линьэра. Опустив голову, юноша сгорал от стыда и благодарности.

— Прости меня, брат... — едва слышно шепнул он.

— Кем ты являешься по природе своей и каков ты на самом деле — вещи суть разные. Всё определяет сердце. Люди бывают добрыми и злыми, и демоны — точно так же. Я не верю сплетням, а доверяю лишь собственным глазам и чувствам. Об этом деле я обязан доложить Учителю, однако обещаю честно вступиться за вас и сделать всё, что в моих силах.

Сунь Цинфэн подтянул к себе Цзинь Линьэра и, сложив ладони в почтенном поклоне перед Чжоу Синъюнем, произнёс:

— Ты держишься открыто и благородно, как и подобает истинному мужу. Я же судил по собственной недоверчивости и повёл себя недостойно. Прости, если обидел.

Чжоу Синъюнь поспешно подхватил его под локти, не давая кланяться низко, и ответил поклоном на поклон:

— Благородным мужем зовётся тот, чьё сердце не запятнано корыстной суетой, а поступки не отступают от праведного Дао. Сам я ещё не достиг этой высоты, но искренне стремлюсь к ней.

Разговаривать с человеком столь чистой души было всё равно что греться под лучами весеннего солнца — даже такой вспыльчивый и угрюмый ветеран, как Сунь Цинфэн, почувствовал, как отмякло сердце.

Сменив гнев на милость, он вручил Чжоу Синъюню факел и похлопал его по плечу:

— Ночью в лесу легко оступиться. Смотри под ноги.

Яркие языки пламени озарили отворот халата Чжоу Синъюня. Прежде там красовался алый цветок камелии, но теперь остался лишь обнажённый стебелёк. Приняв факел, старший ученик улыбнулся:

— Благодарю, брат Сюэ. К слову, я заметил, что ты владеешь мечом. Я и сам страстно влюблён в искусство клинка, так что в другой раз был бы рад сойтись с тобой в дружеском поединке.

— С удовольствием. Отныне ты мне друг.

Едва силуэт Чжоу Синъюня растаял во тьме ночи, Сунь Цинфэн схватил Цзинь Линьэра за ворот, бесцеремонно сгрёб в охапку, отволок в пещеру и швырнул на пол. С грохотом захлопнув дверь, он натянул на лицо ядовитую ухмылку:

— А теперь давай-ка с глазу на глаз, без посторонних. Рассказывай, Няньлан, каких ещё глупостей ты сегодня успел натворить?

Цзинь Линьэр недоумённо хлопал глазами, совершенно не понимая, с чего названый брат так взвился:

— Да я… я ничего такого не сделал! Подумаешь, осиное гнездо растревожил! А что шисюн понял? Как он вообще догадался? И потом, он же всё равно ошибочно решил, будто мы демоны?

Сунь Цинфэн со всей дури швырнул на пол медное зеркало и рявкнул:

— На рожу свою глянь!

Зеркало с металлическим лязгом ударилось о камни, закрутилось и остановилось у самых ног мальчишки. Цзинь Линьэр присел на корточки. Из отполированной до блеска бронзовой поверхности на него смотрело юношеское лицо с тонкими, изящными чертами: ясными, широкими глазами и аккуратным прямым носом. Никаких лисьих черт — это был его собственный, истинный облик.

Мальчик похлопал себя по груди, нащупывая пустоту, и хлопнул себя по лбу:

— Талисман Призрачного рождения! Он же в источнике размок и смылся! Вот почему шисюн решил, что мы из нечисти. Но каков! Увидел, как у меня обличье меняется, и даже бровью не повёл.

Цзинь Линьэр потормошил себя за щёки и пробормотал:

— Шисюн не судит о людях по одёжке да лику. Вот это настоящая мудрость, надо у него учиться. — Он перевёл взгляд на Сунь Цинфэна и искренне добавил: — Впрочем, я и сам не по внешности сужу. Каким бы ты ни был, я всё равно тебя люблю.

Глядя на это красивое, утончённое личико, на котором написана абсолютная наивность, Сунь Цинфэн почувствовал, как внутри снова закипает глухая ярость. «Этого дурачка же при первом удобном случае ушлые люди обведут вокруг пальца!» Полыхавший в груди пожар вспыхнул с новой силой:

— Он увидел твоё настоящее лицо!

Цзинь Линьэр аж присел от такого крика:

— Я же не девица на выданье! Что мне теперь, жениться на нем, раз он меня разглядел?!

— Только попробуй! — сходу рыкнул Сунь Цинфэн.

Рыкнул — и замер, только сейчас сообразив, что брякнул. «Только попробуй»? Попробовать что? И почему не сметь?

Он остолбенел. Всё происходящее казалось дурным сном. Выглянув в щель между ставнями, он увидел молодой серп луны — изогнутый, острый, точно кривой ножик, смахивающий на хищную, насмешливую физиономию, коварно хохочущую над ним с небес.

Нынче ночью всё шло наперекосяк!

Чем больше он размышлял, тем сильнее путались мысли. Он и сам не мог толком понять, отчего так осатанел. С досады пнув деревянный стол, Сунь Цинфэн решил свалить всё на то, что «этот мелкий паршивец просто вывел его из себя». Замолчав, он принялся переодеваться и умываться.

Однако, сменив сухую одежду, он обнаружил, что Цзинь Линьэр так и стоит столбом посреди комнаты. В груди снова закипело. В сердцах швырнув мальчишке кусок сухого холста, Сунь Цинфэн злыднем буркнул:

— Ну и иди, играй свадьбу!

И тут же с трудом удержался, чтобы не влепить самому себе пощёчину. «Совсем из ума выжил?!»

Понимая, что провинился, Цзинь Линьэр спорить не стал. Переодевшись в сухое, он виновато опустил глаза, подошёл к названому брату и осторожно потянул за край его рукава:

— Брат... Я виноват.

Сунь Цинфэн лишь тяжело, угрюмо дышал, не роняя ни слова.

Мальчик начал рассказывать всё по порядку — от начала и до конца, без утаек поведав о том, что приключилось с ним у источника.

Увидев, что тучи на лице Сунь Цинфэна постепенно рассеиваются, Цзинь Линьэр набрался храбрости и негромко добавил:

— И жениться на шисюне я не соберусь.

Сунь Цинфэн готов был взвыть.

Цзинь Линьэр был единственным близким человеком, которого он берёг у самого сердца. По-настоящему злиться на этого мальчишку было труднее, чем вырезать сотню тысяч гуйфанских тварей.

На самом деле Сунь Цинфэн злился не на него, а на самого себя — потому что с ужасом осознал: в его собственной душе зарождается нечто такое, чему там категорически не должно быть места.

Цзинь Линьэр прилёг рядом, принявшись перебирать пальцы старшего брата, и с обидой пробормотал:

— Да если бы я и захотел, он бы ни за что не согласился.

Сунь Цинфэн окончательно сдулся. Развалившись на кровати, он долго витал в тяжёлых раздумьях, не препятствуя мальчишке устроиться головой у него на животе. Взъерошив его мягкие волосы, он постарался придать голосу шутливый тон:

— Ты ведь отдал ему цветок. Разве не для того, чтобы засватать?

Цзинь Линьэр хихикнул и снизу вверх посмотрел на него блестящими глазами:

— Брат, но ведь ты первым подарил цветок мне. Неужели ты сам мечтаешь со мной обвенчаться?

— Чушь не неси! — вспыхнул тот от смущения.

— Да я шучу! Тебе ведь и самому шисюн Чжоу очень нравится?

— Я усмотрел в нём достойного мужа, наша дружба чиста и благородна.

— Вот и у меня точно так же.

— Куда тебе до благородства, мал ещё.

— Ладно-ладно, пусть я буду недостойным, раз уж ты так решил, ты ведь у нас старший, — видя, что гроза миновала, Цзинь Линьэр с облегчением вздохнул. — Брат, шисюн Чжоу относится ко мне с искренней теплотой. Сегодня в Павильоне Вопрошания Дао я очень хотел его отблагодарить.

Сунь Цинфэну стало не по себе. Слегка отпихнув мальчишку, он присел на кровати и смерил мрачным взглядом лунный серп за окном. Тот всё так же казался нелепым — слишком острые концы, того и гляди небесный свод проткнут. Бред какой-то!

Цзинь Линьэр подполз ближе и снова прижался к нему, положив голову названому брату на колени:

— Но когда я протянул к нему руку, то ощутил неловкость. Я понял: он — не ты, и я не могу относиться к нему так же, как к тебе. И вообще… Чэнь Юньцин, дева Фу, глава школы Сюэ или шисюн Чжоу — все они замечательные люди. Каждый по-своему хорош. Но никто из них не сравнится с тобой.

Сунь Цинфэн не ожидал от него таких признаний и, чувствуя себя крайне неловко, буркнул:

— У меня нет ни трёх голов, ни шести рук. Чем же я от них отличаюсь?

У Цзинь Линьэра на языке вертелась тысяча слов, но выразить их он не мог. Какими словами опишешь то, что рождалось годами, созревало день за днём, сложившись из несчётных мгновений совместной жизни?

Никаких слов не хватит.

Посмотрев вслед за Сунь Цинфэном в окно, мальчик вдруг тихо произнёс:

— Если бы в моей душе было небо, то все они были бы далёкими звёздами. А ты — единственной ясной луной.

Внутри у Сунь Цинфэна всё перевернулось, однако внешне он не подал вида. Сделав равнодушную мину, он лишь недовольно хмыкнул:

— Скажешь тоже — «похож на луну». Это ты похвалил меня сейчас или обозвал?

Цзинь Линьэр сжал его ладонь:

— Звёзды сменяют друг друга, всё вокруг течёт и меняется. Лишь луна остаётся неизменной во все времена. Ты для меня — один-единственный на всём свете.

— Мелешь не пойми что, — проворчал Сунь Цинфэн.

Его ладонь слегка вспотела, он попытался высвободить руку и невзначай вытер её о штанину.

Цзинь Линьэр вновь переплёл свои пальцы с его пальцами:

— Брат, с самого первого дня, когда отец привёл меня к тебе, я почувствовал: наши судьбы переплетены. Я знаю, что у тебя на душе, а ты понимаешь меня без слов. Посему, как ты относишься к шисюну Чжоу, так и я буду к нему относиться. И как ты смотришь на меня, так и я смотрю на тебя.

— Да смотрю я на тебя и вижу чупряка бестолкового!

— Значит, и ты для меня — самый лучший чупряк на свете!

— Елей льёшь, аж зубы свело.

Глаза у Сунь Цинфэна невольно увлажнились.

Он смахнул непрошеную влагу, высвободил руку и принялся усердно разглаживать отворот халата Цзинь Линьэра. Он расправлял складку за складкой снова и снова, точно хотел сказать что-то важное, но слова застревали в горле.

«Что это он всё завязки мне дёргает? Затаил обиду и задушить решил, что ли?» Выложив всё, что было на душе, и получив в ответ лишь странное молчание, Цзинь Линьэр сник, но, не желая выдавать обиду, натянуто улыбнулся:

— Наверное, я слишком много о себе возомнил и совсем тебя не знаю. Но мне правда хотелось, чтобы ты знал: для меня ты дороже всех. И я очень надеюсь, что и я для тебя хоть немного важен.

Он был ещё слишком юн и неопытен. Сбивчиво пытаясь объяснить захлестнувшие его сложные чувства, мальчик путался в словах, твердя про «тебя» да «меня», ещё не понимая, что всё это длинное признание сводилось к простой истине: «Лишь бы сердце твоё билось в лад с моим, и любовь наша не угаснет».

— Эх, мне уже за двести лет перевалило, а я с младенцем спорить взялся, — с едва уловимой ухмылкой пробормотал Сунь Цинфэн.

Поднявшись с кровати, он затеплил масляную лампу, достал швейную иглу и велел Цзинь Линьэру скинуть халат и лечь на живот, чтобы осторожно вытащить впившиеся в спину осиные жала.

http://bllate.org/book/18425/1862743