Готовый перевод Reincarnated in the Ming Dynasty to Pass the Imperial Examinations / Переродился в эпоху Мин и сдал государственные экзамены: Глава 275

Слушая их отзывы, Цуй Се чувствовал, как постепенно расслабляются сводившие от напряжения мышцы. В душе он был искренне благодарен главе управы У и особенно цзюйжэню Лу — Лу Чжуншэн оказался абсолютно прав: сложить гениальные стихи не так важно, главное — сделать это быстро. Стоит поторопиться, и окружающие примут тебя за обладателя молниеносного таланта, что позволит с блеском сгладить любую неловкость.

От автора:

«Облака благодатные в утреннем солнце сияют...»

«Сосны и бамбук не меняют своей стойкости пред морозом...»

Две вышеприведенные строки взяты из стихотворения Чэнь Шуня, посвященного Вэн Шиюну.

Стихотворения Ли Дунъяна и победителя сянши принадлежат перу Ли Дунъяна; одно из них было написано именно для этого банкета Лумин, а вторая половина — во время проверки экзаменационных работ на столичном экзамене.

Речь чиновника взята из предисловия Ли Дунъяна к списку успешно сдавших сянши в Шуньтяньфу.

На банкете Лумин самым нервным испытанием было именно сочинение стихов. Теперь, когда поэтическая часть осталась позади, можно было со спокойной душой наслаждаться угощениями.

Цуй Се перевел дух, опустил палочки в блюдо с паровой рыбой, чтобы немного успокоить нервы, и принялся слушать, как декламируют следующие участники. Девятый кандидат за соседним столом позади него не стал сочинять четырехударный стих, а сразу прочел семисловное стихотворение, начинавшееся со слов «Священная династия собрала всех героев». Следующий за ним хоть и представил четырехударную оду, но строки вроде «Открыт шатер нефритовый, собрались мужи доблестные, явив свой выдающийся лик» явно были переделкой из семисловного стиха и ушли от его собственного творения недалеко.

От этого Цуй Се окончательно успокоился. Отведав рыбы, он с легким сердцем потянулся за другими кушаньями.

Запеченная баранина была приготовлена из молодых ягнячьих ножек, доставленных из-за Великой стены: хрустящая румяная корочка, белое, как застывший жир, сальце, а под блюдом тлели угли для сохранения тепла. Вытопившийся жир собирался на дне тарелки, пропитывая нежное постное мясо, которое таяло во рту и совершенно не имело специфического запаха. Оленина уступала баранине в мягкости, однако, смазанная соусом и зажаренная на раскаленном железе, обладала особым ароматом, мясо было более упругим, плотным и приятным на вкус. Жареная курица, напротив, явно соответствовала вкусам Сычуани: насыщенный красный соус, обилие сычуаньского перца и острого масла с кизилом создавали пряный, обжигающий и слегка кисловатый вкус, навевавший приятные воспоминания.

Он не удержался и съел еще несколько кусочков курицы, запивая их традиционным желтым вином и слушая, как цзюйжэни по очереди читают стихи. Если звучали поистине удачные строки, глава управы и экзаменаторы поднимали кубки, выпивали за изящное двустишие и даже лично брались подправить или улучшить текст.

На сянши в Шуньтяньфу звание цзюйжэней получили сто тридцать пять человек. Среди них хватало как остроумных поэтов, способных с ходу выдать прекрасные стихи, так и тех, кому не доставало находчивости, чтобы быстро исправить строки. Нашлись даже такие, кто пришел исключительно ради дарового угощения: они не заготовили ни строчки заранее и, когда до них доходила очередь, лишь вставали, смущенно пробормотав: «Покорнейше прошу простить, вдохновение еще не посетило меня».

Глядя на это, Цуй Се только давался диву. Лишь теперь он понял, что в Великой Мин далеко не каждый талантливый ученый способен говорить стихами и находить радость в поэтических экспромтах. Оказалось, он сам вовсе не в самом хвосте и не ударил в грязь лицом ни перед народом Поднебесной, ни перед своим учителем Ли Мэнъяном!

Совершенно успокоившись, он поднес кубок и предложил выпить двум цзюйжэням за своим столом.

Когда прошло несколько смен блюд и подали суп, во двор вбежал чиновник с вестью: из императорского дворца прибыло высочайшее пожалование — дворцовые вина и яства. Экзаменаторы поспешно поднялись и повели новоиспеченных цзюйжэней высказать благодарность за императорскую милость.

Прибывший дворцовый евнух огласил императорский указ, дарующий блюда дворцового изготовления: жареного белого гуся, охлажденную утку, отварную свинину, свинину с личи, краба в апельсине, а также свежие фрукты к вину — виноград, кумкваты, финики, груши и крупные гранаты с красными и белыми сочными зернами. За евнухом слуги несли несколько коромысел с дворцовым вином, украшенным алыми лентами.

Евнух, доставивший указ, проследил, чтобы главные блюда подали на столы экзаменаторов, а остальные распределили по столам гостей. Однако он отдельно распорядился отправить на стол Цуй Се такого же жареного гуся, как у главных судей, и с улыбкой произнес:

— О той несправедливости и обидах, что пришлось претерпеть цзюйжэню Цуй, во дворце прекрасно осведомлены. Император возлагает на вас огромные надежды и рассчитывает на ваши будущие успехи. Он выражает надежду, что вы будете твердо следовать своему долгу и не станете принимать близко к сердцу временные колебания в списке.

Цуй Се и понятия не имел, о какой такой обиде идет речь, но раз уж сам император изволил молвить подобные слова, оставалось лишь поспешно вознести благодарность. Он заверил евнуха:

— Цуй Се приложит все силы к учебе и не посрамит высочайшей милости!

— Какая отрада видеть ваше усердие, цзюйжэнь Цуй, — кивнул евнух с улыбкой. — Вернувшись во дворец, я непременно доложу об этом императору.

Когда дворцовые слуги удалились, взгляды остальных цзюйжэней невольно устремились на Цуй Се. Ли Мэнъян бросил на него одобрительный взгляд и, вернувшись на свое место, громко провозгласил:

— Сегодняшнее пожалование демонстрирует безграничность императорской милости! Каждый из нас отныне должен с еще большим усердием отдаваться учебе и стремиться верой и правдой служить Отечеству, дабы оправдать доверие двора и собственные знания!

Так что после этого поэтическая часть банкета сменилась: вместо стихотворения «Лумин» стали сочинять благодарственные стихотворения!

Цуй Се почувствовал глубочайшее облегчение, будто чудесным образом избежал опасности. С легким сердцем он вкушал жареного гуся, пожалованного императором, наблюдая за тем, как прочие ученые с мученическими лицами пыхтят над новыми строфами.

Его соседи по столу и сидящие рядом цзюйжэни уже не обращали внимания на чтение стихов: они наперебой наливали вино, поднося кубки и поздравляя его с тем, что он «отмечен в сердце государя». Выпив несколько кубков под их напором, Цуй Се скроил скромную мину, хотя про себя лишь вздохнул от беспомощности: он ведь так стремился к скромности, но император непременно желает оказывать ему милость, привлекая к нему всеобщее внимание, что становилось даже неловко.

Когда банкет Лумин подошел к концу, его земляк Лу Ань и еще несколько цзюйжэней подошли поздравить его, а заодно попрощаться: они слишком долго пробыли вдали от дома и горели желанием вернуться в родные края, чтобы снова прибыть в столицу уже в следующем году на столичный экзамен.

Цуй Се долго и искренне пытался их удержать, пока цзюйжэнь Лу наконец не признался:

— Пятого числа у нас в уезде пройдет еще один банкет Лумин, так что мы спешим успеть. Обойдемся без долгих проводов! Все равно в следующем году мы приедем на столичный экзамен, вот тогда и посидим как следует.

Повод был более чем веский. Цуй Се не стал спорить, но ухватился за Шэнь Чжэна и Сюй Лияня:

— Братья, а вы не могли бы приехать вместе с ними в следующем году во время столичного экзамена? Наша книга «Шесть гениев комментируют Троецарствие» уже вышла целиком. Я бы хотел пригласить вас шестерых уехать в столицу и устроить встречу со стихотворными надписями. Вы будете главными гостями, чтобы читатели, полюбившие наше издание «Троецарствия», смогли лично увидеть вас и получить от вас пару строк на память... И заодно пусть все знатные мужи и таланты из других провинций узнают, что в нашем Цяньане есть Шесть гениев, ничем не уступающих ученым из Цзяннани!

Встреча с надписанием стихов?

Им... им шестерым предстоит сочинять стихи для публики?

Го Юн — настоящий талант, ему-то легко, а откуда им взять столько великолепных стихов, способных поразить мир?

Лу Ань держался посмелее, а вот Сюй Лиянь и Шэнь Чжэн неуверенно замотали головами и замахали руками, сомневаясь в своих силах пред цзяннаньскими талантами и опасаясь опозориться на такой встрече.

Цуй Се принялся убеждать их:

— Сочинять много и не потребуется! Достаточно лишь написать на титульном листе их экземпляра «Троецарствия» те же самые стихи, которыми вы комментировали «Троецарствие». Можно писать одно и то же! Читателям просто хочется получить на память ваш каллиграфический автограф. В столице так много почитателей «Шести гениев, комментирующих Троецарствие», и все они мечтают встретиться с вами! Даже ко мне в Гоцзыцзяни то и дело обращаются с просьбами, ставят в ужасно неловкое положение!

Пришедшие с ними шэнъюани и цзюйжэни, любители шума и веселья, тут же подхватили идею и стали поддакивать Цуй Се, разжигая у троих друзей интерес. Те хоть и поколебались, но сразу согласиться не решились, пообещав обсудить все по возвращении с остальными тремя.

Те трое цзюйжэней в следующем году все равно поедут в столицу на столичный экзамен. Стоило лишь уговорить этих двоих, сдавших позиции на экзаменах, и дело было бы сделано наполовину!

Цуй Се уже видел свет победы на горизонте и с нескрываемым воодушевлением продолжил:

— Истинные таланты заслуженно пользуются громкой славой! Познания жителей Цяньаня ничем не уступают чужим, иначе разве появилось бы у нас в этом году столько цзюйжэней? Даже если братья не хотят стараться ради себя, сделайте это ради чести ученых мужей нашего Цяньаня!

От его слов кровь у всех закипела. Было решено, что в следующем году они приедут в столицу на месяц раньше и остановятся в семье Цуй, чтобы спокойно подготовиться к экзаменам и устроить встречу.

Уладив этот вопрос, Цуй Се вернулся домой, велел нанять экипажи, приготовить дорожные деньги и сытные провизии, а на следующий день выехал за город на десять ли, чтобы проводить земляков.

Но почему-то всего за одну ночь выражение лиц его приятелей заметно изменилось. Пока Цуй Се с глубокой заботой просил их беречь здоровье и приезжать пораньше в следующем году, те, напротив, стали утешать его, призывая не принимать все близко к сердцу и не таить обиду в душе.

Цуй Се в недоумении спросил:

— У меня все прекрасно, о чем вы, братья?

Отношения с любимым человеком складывались замечательно, дело шло к пошиву свадебных нарядов, к тому же он только что занял восьмое место на сянши — отчего ему быть огорченным?

Видя, что он действительно не выглядит подавленным или обиженным, друзья осторожно спросили:

— Неужели ты правда не знаешь? Твое место на экзамене должно было быть выше, чем у Оу Чжэна! Твой результат занизили только потому, что ты ученик сюэши Ли!

Как оказалось, из-за того что император Хунчжи лично пожаловал угощения и велел евнуху передать слова утешения о «несправедливости», присутствовавшие на банкете цзюйжэни весь вечер и всю ночь ломали головы, пока не «докопались» до подлинной подоплеки. И подобные мысли родились не только у цяньаньских ученых: они лишь услышали разбор постояльцев из соседних номеров постоялого двора. Слухи мгновенно разлетелись от одного к другому, охватив весь круг успешных кандидатов.

Оу Чжэн, обошедший Цуй Се и ставший лучшим в знании канона «Ши цзин», теперь в полной мере испытал на себе то же давление, с каким в свое время столкнулся Се Цянь. К несчастью, он, как и Се Цянь, жил в Пекине, а потому не мог сбежать в родные края от стыда и переждать полгода — оставалось лишь заперться дома и безвылазно сидеть за книгами.

http://bllate.org/book/18372/1761505