Готовый перевод Reincarnated in the Ming Dynasty to Pass the Imperial Examinations / Переродился в эпоху Мин и сдал государственные экзамены: Глава 266

Возьмем, к примеру, нынешнюю благородную супругу Вань: как только наследный принц вырос и его положение укрепилось, она тут же приняла вид кроткой и добродетельной наложницы, позволив императору Хунчжи завести множество сыновей. Или евнуха Вана в свое время: под предлогом борьбы с коррупцией и военных походов ради государства он беспощадно уничтожал и истязал честных чиновников, а на границе убивал мирных жителей ради наград. Или министра Вань: когда он почувствовал, что Ван Чжи теряет благоволение, то подал докладную записку с прошением закрыть Сичан, представ в образе верного и прямодушного старца, пекущегося об отечестве. Или некоторых цензоров и обличителей, которые ради дешевой славы и выслуги подавали прошения, уговаривая императора Хунчжи не проявлять милость к некоему цяньху Цзиньивэй и не давать ему повышение до чжэньфуши...

Благородный муж вроде него — умный и проницательный — с первого взгляда видит насквозь низменную суть подобных ничтожеств!

Разумеется, в экзаменационной работе нельзя напрямую касаться текущих событий, но Цуй Се одним взмахом кисти четко провел грань между благородными мужами и низкими людьми. Встав на высоту истинного благородного мужа, он свысока обрушился с гневной критикой на ничтожеств, притворяющихся благородными, но за спиной совершающих всевозможные злодеяния: «Обманывая благородного мужа тем же, чем обманывает себя, ничтожный человек проявляет высшую степень лицемерия!»

Вступительное предложение он сформулировал по собственному разумению, но связующая часть должна была перекликаться с исходным текстом — или, вернее, слегка измененной цитатой из задания. В итоге он написал: «Ибо ничтожный человек вовсе не слеп к добру и злу; находясь в уединении, он предается бесчинствам, а видя благородного мужа, старается скрыть дурное и выставить доброе. Разве это не крайняя степень самообмана?»

Два иероглифа «скрыть и выставить» в связующей части были сокращением фразы из задания: «скрывает свое дурное и выставляет добро». Когда ничтожный человек при виде благородного мужа скрывает свои злодеяния и выставляет мнимые достоинства, разве это не самообман? Это «самообман» перекликалось с фразой из вступления: «обманывая благородного мужа тем же, чем обманывает себя». Вступление и связка гармонировали между собой и с самой темой задания, образуя единое целое. Цуй Се писал с истинным наслаждением, в его груди бурлил неиссякаемый поток мыслей, готовый излиться на бумагу — это действительно было великолепное начало.

За этот день, длившийся свыше десяти часов, требовалось написать семь сочинений, успев при этом пообедать и поужинать трижды. К вечеру душевные и физические силы неизбежно истощались. По самым средним расчетам, на обдумывание каждой статьи оставалось не более часа. Если бы он застрял на первой же теме, то потерял бы не только драгоценное время, но и уверенность в себе, и тогда с каждым следующим сочинением становилось бы всё тяжелее.

Теперь же на первую тему ушло совсем немного времени — на черновик потребовалось едва ли полчаса, и у него остался солидный запас сил и энергии для последующих заданий.

Следующий вопрос был взят из «Лунь юй», а именно из главы «Шу эр»: «Учитель удил рыбу, но не ловил сетью; стрелял из лука с бечевкой, но не ранил спящих птиц».

В юности Конфуций был беден и выходил на рыбную ловлю и охоту. Однако, удя рыбу, он не закидывал сети, чтобы выловить всё дочиста, а охотясь, не стрелял в птиц, устроившихся на ночлег. В этом проявлялась истинная природа человеколюбивого мужа. От отношения к тварям божьим прослеживалось отношение к людям; от малого переходя к великому, раскрывалось стремление Мудреца даровать гуманность и милосердие всей Поднебесной.

Но эта фраза в источнике стояла отдельным абзацем, поэтому при ответе требовалось опираться строго на текст оригинала, не уходя во вступлении в толкования и комментарии. К тому же во вступительной части запрещалось упоминать названия предметных сущностей из задания — их следовало заменять общим понятием «существа» или «вещи». Таким образом, человеколюбие Конфуция можно было затронуть лишь через «любовь к тварям», и уже от любви к живому миру перейти к гуманности самого Учителя.

Сформулировав главную мысль просто и ясно, он написал во вступлении: «В самой ловле и охоте Мудреца проявляется человеколюбие, выраженное в бережном отношении к живым тварям». Рыбная ловля и охота — дело обычное, однако ловля сетями и стрельба по спящим птицам — это чрезмерная жадность. То, что Учитель прибегал к умеренности, как раз и демонстрировало его гуманность!

От любви к живому миру нужно было перейти к понятию добродетельного мужа, думающего о Поднебесной.

Охота и рыболовство нужны для выживания народа. Если ради любви к животным полностью отказаться от добычи, то народу будет нечем кормиться, и бережное отношение к природе превратится в путаницу главного и второстепенного. Поэтому Мудрец не впадал в крайности, а призывал вести промысел по правилам: добывать то, что необходимо в пищу и для обрядов, заботясь в первую очередь о сытости людей, но при этом не вычерпывать ресурсы до дна в угоду чревоугодию и оставлять зверям и рыбам возможность размножаться.

В балансе между защитой животных и благом людей выбор Конфуция был предельно разумен.

«Учитель молвил: милосердие и благоденствие в этом мире в малом проявляются в пощаде живых существ, а в великом — призывают небесную гармонию». Этот простой и естественный подход заключал в себе даже некие принципы экологического равновесия. Процветание и размножение животных гарантировали народу неиссякаемый источник пропитания, обеспечивая изобилие пищи и стабильность для государства, приводя к гармоничному сосуществованию человека и природы.

И эта гармония как нельзя лучше демонстрировала милосердие Учителя и его любовь к живому миру!

К тому моменту, как он закончил второе сочинение, солнце всё еще наискось висело на северо-востоке. Свет стал гораздо ярче, чем во время раздачи бланков, но глаза не слепил. Прохладный ветерок доносился из двери, слегка колыша экзаменационные листы — самое благодатное время для работы.

Цуй Се прижал второй черновик к краю стола, прикрыл глаза, сделал гимнастику для глаз и попутно прочитал в уме третье задание.

На экзамене сянши первая тема касалась отношений между людьми, вторая — человека и природы, а третья вовсе не скатилась к дикому миру животных, а поднялась до высот государственного управления. Это была цитата из второй главы раздела «Гуньсунь Чоу II» книги «Мэн-цзы»: «В Поднебесной есть три вещи, всеобще почитаемые: знатность, возраст и добродетель».

Эта фраза запечатлелась в его памяти с особой отчетливостью. На окружном экзамене префект Ван из Юнпинской управы после сбора работ решил проверить его, загадав парные надписи. Тогда Цуй Се ответил парным куплетом: «Император Хунчжи на вечные времена глубоко чтит знатность, возраст и добродетель; объединив эти три почтенных достоинства, он оглашает алые указы, просвещая миллионы подданных».

В свое время именно эти строки запали в душу префекту Вану, благодаря чему тот при проверке ответов отнесся к нему с благосклонностью и поставил на первое место в списке окружного экзамена. Иначе разве среди тысячи абитуриентов всей Юнпинской управы не нашлось бы кого-то, кто ответил бы лучше него?

«Эта тема для меня счастливая», — улыбнулся Цуй Се и переписал задание на экзаменационный бланк.

«Да» означает «всеобщий». Всеобщим уважением в Поднебесной пользуются эти три вещи. Иными словами, то, что заставляет каждого человека в мире беспрекословно проявлять почтение — это исключительно «знатность, возраст и добродетель».

При дворе придают значение знатности, дабы разграничить высших и низших; в общинах уважают возраст, дабы прославлять сыновний долг и справедливость; в управлении государством и наставлении народа ценят добродетель, дабы укреплять нравственность. Сии три вещи не сами себя возвеличивают, но Поднебесная почитает их; и именно потому, что Поднебесная их почитает, разграничиваются чины, проясняются устои, укрепляются обычаи, привнося покой во двор, почтение в семьи и чистоту в умы.

Эти три темы по «Четверокнижию» являлись обязательными для кандидатов всех пяти отделений канонов, поэтому конкуренция была чрезвычайно высокой. Задания же по «Пятикнижию» заставляли соревноваться лишь со студентами своего отделения, так что по сложности они уступали трем первым.

Цуй Се достал три комплекта черновиков и проверил их от начала и до конца: оставил ли отступ перед словом «Мудрец», не нарушил ли табу на имена правящего императора Хунчжи, своего отца или предков, нет ли описок... Убедившись, что всё в порядке, он при ярком дневном свете аккуратно переписал текст в официальный бланк.

Из двенадцати страниц экзаменационной тетради было заполнено уже более трех. Оставшаяся половина страницы и следующие восемь предназначались для более объемных сочинений по «Пятикнижию».

Цуй Се дал туши просохнуть, бережно убрал лист в конверт для ответов и, пока солнце стояло еще высоко, принялся за задания по «Пятикнижию». Дежуривший у кабинки стражник из гарнизона не сводил с него глаз, боясь упустить малейшую попытку жульничества; а когда Цуй Се поднимал голову, воин тут же подозревал, что тот собирается отпроситься в уборную, и косился по сторонам, высматривая надзирателя.

Впрочем, Цуй Се подготовился заранее и за весь день ни разу не покинул кабинку. Естественные потребности он справлял в предусмотренную ночную бадью. Пусть душок стоял не из приятных, но через это проходили все — это всяко лучше, чем посреди экзамена звать надзирателя для проставления печати, идти в нужник под конвоем двух стражников и терпеть подозрительные взгляды внешних чиновников и солдат.

Обед и ужин предоставлялись экзаменационным двором. На вкус еда уступала даже комплексным обедам из начальной школы, а уж качество и подавно было никудышным. К счастью, стоявшая прохладная осенняя погода спасала еду от порчи, и неприятного запаха от нее не исходило.

Благодаря изнурительным тренировкам на пробных тестах накануне, скорость его работы возросла невероятно. К ужину он как раз закончил последнюю тему по «Ши цзин». Решив пропустить трапезу, Цуй Се переборол голод, внимательно проверил работу на ошибки и переписал сочинение на экзаменационный бланк.

Небо всё еще светилось золотистым светом. Лучи солнца, проникавшие снаружи, падали прямо на экзаменационные листы; до того, как выведут первых сдавших, оставалось не меньше часа. Цуй Се откинулся на стуле, закрыл глаза и просмотрел работу от начала до конца через PDF-файл в своем сознании. Такой способ совершенно не утомлял зрение, а в уме всё было видно настолько четко и объёмно, что проверка шла быстрее, чем обычным взглядом.

Закончив проверку всех семи экзаменационных сочинений, он обнаружил, что свечи зажигать было еще рано. Однако ждать дальше Цуй Се не хотел. Он поднялся и сказал дежурному стражнику:

— Я готов сдать работу.

Стражник оказался человеком неподкупных правил: он вовсе не решил, будто красивый юноша не способен на обман, и пристально следил за каждым его движением, пока тот собирал бланки и черновики. Затем воин сопроводил его к чиновнику по приему работ для регистрации сдачи. Приемщик поставил подписи и печати, после чего экзаменационная тетрадь незамедлительно была опечатана и передана писцам для переписывания красными тушевыми чернилами — в так называемый «красный свиток», который отправился в отделение «Ши цзин» на проверку соэкзаменаторам.

Экзаменационные работы начали поступать в кабинеты экзаменаторов еще со второй половины дня. Цуй Се не входил в число тех, кто сдал раньше всех: вместе с ним работу сдали еще два-три человека, так что среди стопки «красных свитков» его бланк ничем не выделялся. Хотя оба соэкзаменатора знали, что Цуй Се участвует в этом сянши, всё их внимание было приковано к нескольким ученикам, которых они натаскивали заранее. Проверяя работы, они вполголоса обсуждали ответы кандидатов.

http://bllate.org/book/18372/1761496