Готовый перевод Reincarnated in the Ming Dynasty to Pass the Imperial Examinations / Переродился в эпоху Мин и сдал государственные экзамены: Глава 257

Ночной ветер был слишком холодным, а Цуй Се, выходя из дома, не надел ни подбитого мехом плаща, ни теплой накидки на вате. К тому же он только что поел, и если бы ехал верхом на таком ветру всю дорогу, то запросто мог заболеть. Се Ин заботливо укрыл его полой собственной одежды и провожал до самого дома, где натянул поводья и распахнул полы своего плаща, освобождая юношу. Цуй Се взял поводья своей лошади, обернулся к нему и постучал в калитку усадьбы Цуй. Дверь отворилась изнутри, в щели показался фонарь, озаривший ему путь домой, тогда как фигура Се Ин с другой стороны уходила все дальше, растворяясь в непроглядной ночной тьме.

Цуй Се долго стоял у входа и смотрел вслед, пока замерзший привратник не притопнул ногами от холода. Лишь тогда он опомнился, перевел взгляд с дальнего конца длинного переулка и шагнул во двор. Во дворе горели яркие огни, там ждали теплые комнаты, горячая приправа и поздний ужин, а также ждавшие его домочадцы...

А еще — целая куча экзаменационных тем прошлых лет, которые предстояло зазубрить.

До сянши, назначенного на август следующего года, оставалось всего десять месяцев — чуть больше трехсот дней. Такие знаменитые вундеркинды, как Ли Дунъян, Ян Тинхэ и Ян Ицин, ожидали, что он продолжит славную традицию своего наставника и получит степень цзиньши до девятнадцати лет. Если снизить планку, то сдать экзамен на цзиньши можно было бы отложить еще на три или шесть лет, но вот звание цзюйжэнь следовало брать именно на предстоящем испытании. Иначе куда девать лицо им, его учителям? Куда девать лицо наследного принца? По словам этих выдающихся предшественников, государственные экзамены делились так: «уездный экзамен сложен, окружной экзамен сложен, даоси — самый сложный; сянши прост, столичный экзамен прост, а дворцовый экзамен и вовсе пустяк». Раз уж он с легкостью завоевал титул Сяо Саньюань и умел писать сочинения, способные привлечь внимание ученых Ханьлинь, то получить степень цзюйжэнь для него должно быть так же просто, как вытащить вещь из кармана.

Ведь до детских экзаменов тунши задавали короткие темы, особенно коварны были отрывки-комбинации из не связанных друг с другом цитат. Одно лишь соединение двух совершенно чуждых отрывков и создание приемлемого вступления «по-ти» вытягивало из экзаменуемых все силы. А чтобы написать изящную, безупречно логичную работу, требовалось глубоко изучить каноны, иметь живой ум и немалую удачу, чтобы угодить экзаменатору. А вот на уровнях сянши и столичного экзамена темы становились крупными: выдержки из трудов мудрецов цитировались целыми абзацами, без искажений. Более того, после каждого столичного экзамена двор публиковал несколько образцовых сочинений «чэнвэнь», задававших стилистическую норму для следующих сянши и столичных экзаменов. Вскоре на рынке появлялись сборники эссе, подражавших этим образцам, причем среди авторов хватало как новоиспеченных цзиньши, так и академиков Ханьлинь... Даже если сам не умеешь писать отлично, неужели не сможешь заучить наизусть? Даже если фэншуй предков подкачал или грехи прошлой жизни преследовали человека, мешая его продвижению, это обычно сказывалось на столичном экзамене, но уж сянши-то точно не смог бы его остановить.

Однако лишь сам Цуй Се знал, что он в лучшем случае был толковым и невероятно трудолюбивым зубрилой, но уж никак не гением уровня этих академиков Ханьлинь и придворных писарей. Поэтому, дабы подготовиться к экзаменам следующего года, он еще с августа начал выпрашивать у учителя темы прошлых лет. Он расписал себе недельный график: по понедельникам, средам и пятницам зубрил темы по «Четверокнижию», по вторникам, четвергам и субботам — по «Пятикнижию», а по воскресеньям устраивал себе пробный экзамен. Что же до того, что во времена династии Мин не было семидневной недели — какая разница? День, когда он начал заучивание, и стал для него понедельником.

Когда он вернулся домой, дедушка с бабушкой уже спали, да и в остальных дворах царила тишина. Привратник с фонарем проводил его в небольшой дворик, велел слугам с кухни принести воды для умывания, а повар подал умиротворяющую рисовую кашу. Цуй Се отпустил их спать, а сам сел за стол и стал неспешно есть кашу ложка за ложкой. В полумраке светильника он прикрываЗакрыл глаза и повторял про себя сочинения по «Четверокнижию» из PDF-файлов, просмотренных днем.

Это была недавняя работа его учителя, разделенная на три части: от «Яо и Шуня до Тана». Эта статья отличалась от его собственных сочинений в простом классическом стиле: в ней особое внимание уделялось «высоте, понижению, длине и краткости созвучий», а также искусству «управления и раскрытия мысли». Ли Дунъяна называли признанным мэтром изящной словесности Поднебесной, разумеется, не только за изысканность его стихов, но и за прозу, вызывавшую всеобщее восхищение. Он переносил ритмику и поэтические созвучия в прозаические тексты, строго контролируя темп, часто использовал служебные слова для смягчения тона, а параллелизмы и антитезы строго подчинялись законам гармонии. Именно в этом кролась сила учителя, и именно этого не хватало ученику — так был ли способ лучше и быстрее научиться, чем подражание? Ли Мэнъян приложил немало трудов и не ждал, что ученик сразу выдаст нечто глубоко личное; он лишь надеялся, что тот сможет скопировать его стиль и сгладить свой суровый, архаичный слог, сделав его более изящным и гармоничным.

Цуй Се перечитывал текст снова и снова, постепенно успокаиваясь. Он сменил одолевавшую его любовную страсть на пылкое стремление к учебе и заучил: «Рождение святомудрых имеет свои определенные сроки, одни передают Учение современникам, другие — людям иных эпох...»

Едва он закончил заучивать сочинение Ли Мэнъяна, как застал Ли Мэнъяна за декламацией стихов, причем стихов придворных, написанных по высочайшему повелению.

Когда Цуй Се пришел в дом Ли Дунъяна, Ли Мэнъян стоял перед белым фарфоровым блюдом с ягодами восковухи и, качая головой в такт, декламировал: «Зубы сводит от сока, но стихи в кабинете Ханьлинь становятся лишь чище. Имя идет от старинного треножника, а ценность спорит с жемчужинами Суй...» Заметив, что юноша вошел, он поманил его рукой и предложил попробовать угощение, принесенное с императорской лекции.

За два года с момента перемещения Цуй Се ни разу не пробовал свежую восковуху, да и в прошлой жизни не часто покупал столь дорогой фрукт. Однако он помнил, что они созревают летом, и в такую холодную пору их быть не должно. Он взял одну ягоду и, глядя на ее сочный, ярко-алый цвет, даже пожалел есть. Держа ее на ладони, он со вздохом произнес:

— Это и впрямь ценнее жемчужин Суй. Восковуха в начале зимы — такое наверняка вырастили в теплице. В каком поместье в столице смогли добиться подобного? Заставить восковуху плодоносить зимой — настоящие превратности природы и чудеса мастерства!

Ли Дунъян усмехнулся:

— Вовсе не в столице совершили это чудо. Их как-то вырастили в землях Фуцзяни, обложили льдом и доставили в столицу на кораблях. Диву даешься, как они сохранили свежесть! В Пекине, даже если построишь оранжерею, восковуху не вырастишь. Ты ведь не видел деревьев восковухи? Они достигают нескольких чжанов в высоту, их густые кроны заслоняют солнце, а ствол толщиной в обхват человека. Какая оранжерея такое вместит?

Он широко расставил руки, показывая размер, и с ностальгией добавил:

— В годы моей юности отец ездил на родину совершить жертвоприношения на предковских могилах, и я побывал в Цзяннани. Вот уж действительно край процветающей просвещенности и пышных пейзажей...

Красота тамошних мест превосходила и десять видов Пекина, и восемь видов Тяньцзиня, и Сия — оздоровительный пруд прямо у дома... Его юношеские рукописи «Заметки о путешествии на юг» все еще лежали стопкой на столе Цуй Се. В них переплетались путевые заметки, стихи об ушедших эпохах и стихотворения, написанные на пирах в ответ гостеприимным чиновникам. Все это было выдержано в настолько изысканном и утонченном стиле, что куда превосходило наивные дорожные дневники современных любителей эстетики.

Цуй Се поддакивал, закинув ягоду в рот. Стоило придавить ее языком, как рот наполнился кисловато-сладким, прохладным соком — невероятно освежающим. Ягоды и впрямь были свежайшими. Но поскольку этот дань дворцу был слишком драгоценен, Цуй Се, съев пару штук, вытер руки платком, не решаясь продолжать. Ли Дунъян засмеялся:

— Хоть вещь и редкая, придворным лекторам отломили немало. У меня дома осталась еще половина корзинки, а эта тарелка припасена специально для тебя. Если не хочешь больше есть, вели слугам упаковать ее и отнеси домашним попробовать.

Императорские дары не доставались легко, если только не в дни императорских лекций. Но уж когда выпадал случай, лекторы стеснением не страдали.

Цуй Се тоже не стал церемониться, поблагодарил наставника и спросил:

— Только что учитель декламировал стихи, а я прервал вас. Не спугнул ли я ваше вдохновение?

Ли Дунъян ответил:

— Это стихи, написанные по повелению государя еще во дворце Вэньхуа во время вручения наград. Я просто взглянул на восковуху и решил еще немного отшлифовать строки, так что ты ничего не нарушил. Но ты пришел чуть позже и не слышал двустишья во вступлении. Я прочту его снова, а ты запомни для меня: позже я собираюсь издать сборник.

«На дворцовой реке спешно грузят суда со льдом, в десятом месяце восковуха прибывает в столицу».

Начало стихотворения звучало изящно и поэтично, однако, как и положено придворным произведениям, заключительное двустишие не избежало банальных изъявлений благодарности за монаршую милость. Цуй Се с легким сожалением заметил:

— Дух стиля тайгэ выражен слишком сильно. Если бы не строка с благодарностью за императорское благодеяние, стихотворение вышло бы еще более возвышенным и утонченным.

Ли Дунъян слегка качнул головой, ничуть не обидевшись:

— С чего бы стилю тайгэ быть вульгарным? В стихах, призванных служить образцом для двора, непременно должен присутствовать дух стиля тайгэ, иначе им не достанет величественного и праведного духа. Если же пишешь не стихи тайгэ, то создаешь поэзию уединения и покоя, в которой дышит дух лесов и гор. Именно эти два духа и представляют собой наивысшую поэтическую природу.

Мастер Ли был рожден для того, чтобы стать великим секретарем. Хотя поэтическая школа Чалин и подражала изящному стилю династии Тан, сам он никогда не относился к стилю тайгэ свысока.

http://bllate.org/book/18372/1761486