Готовый перевод Reincarnated in the Ming Dynasty to Pass the Imperial Examinations / Переродился в эпоху Мин и сдал государственные экзамены: Глава 152

— Я знаю, — Се Ин повернулся и посмотрел на него. Смешинки в его глазах еще не угасли. Прислонившись к лошади, он тихо проговорил: — Красавица Цуй прямо со мной, с чего бы ей быть где-то в горах?

Цуй Се не расслышал его слов, поднял взгляд и посмотрел на него, желая переспросить.

Се Ин покрутил головой и указал на площадку к западу от храма, где выступали уличные актеры:

— Нечего рассматривать эти картинки. Все они — дешевая цветная печать, только при свете фонарей смотрятся прилично, а днем выглядят грубо. Вон там дают пьесу о Гуань-гуне, пошли послушаем.

Он повел лошадь за собой, и Цуй Се, забыв, о чем хотел спросить, пошел вслед за ним на ту сторону улицы.

Там выступала труппа южной оперы. Голоса артистов звучали звонко и чисто. Хотя на улице царил шум и гам, ветер доносил звуки барабанов и флейт издалека, и обрывки арий то и дело долетали до слуха. Актеры исполняли пьесу Гуань Ханьцина времена династии Юань — «Гуань-даван отправляется на пир с одним мечом».

«Я некогда под три удара барабана обезглавил Цай Яна, и кровь брызнула на поле битвы. На острие меча поднял походный халат и покинул Сюйчан, едва не до смерти напугав цзянцзюня Цао...»

Мотив звучал прямо над самым ухом — тихо, вполголоса, но каждое слово отчеканивалось четко, звонко и исполнено было глубокого смысла, выдыхая истинный дух геройства.

Музыка с другого конца улицы не могла бы доноситься так близко и так отчетливо.

Цуй Се проследил за звуком и с изумлением обнаружил, что поющим был сам Се Ин. Тот будто бы смотрел на далекие уличные лавки, а будто бы созерцал объятый пламенем хаос эпохи Троецарствия. Постукивая пальцами в такт, он тихо подпевал чистому переливу струн и флейт, доносимому ветром.

Свет фонарей падал на его профиль, очерчивая невероятно благородные линии. Цуй Се нарисовал столько героев, но ни один не был столь статист и полон отваги, как Се Ин в это мгновение. Когда тот запел: «И впрямь мужества в груди на три тысячи ли, перед битвой каждый рвется в бой», казалось, будто перед лицом тысячи смерчей пыли великий воин поет песню своей души.

Се Ин напевал этот куплет снова и снова, и Цуй Се, наслушавшись, почувствовал, что и сам уже выучил слова, и стал тихо подпевать.

Его голос вклинился в мотив, будто сухая ветка, упавшая на гладь озера. Се Ин мгновенно очнулся от дурмана песни, оглянулся и увидел, что Цуй Се пристально смотрит на него и пытается выводить арию на мотив «Подрезая фитиль серебряной лампы».

И хотя пел он ужасно мимо нот, его губы были столь изящными, свежими и алыми, а зубы белыми, что, если отбросить фальшивые звуки и просто наблюдать за тем, как двигаются его губы при произнесении слов, это выглядело куда красивее, чем у кого-либо другого.

Се Ин посмотрел немного и лишь затем вспомнил, что тот может смутиться от его прямого взгляда. Он перевел взор с его губ выше — прямо в глаза.

Казалось, огни всей улицы отразились в этих глазах. Это пламя готово было перекинуться на того, кто смотрит, пылая так ярко, что невольно хотелось зажмуриться. Но присмотревшись получше, замечаешь: в этих глазах не было ничего иного — среди россыпи мелких искорок отражался лишь он один.

Сердце Се Ина дрогнуло. Он поднял руку и прикрыл ему глаза, а сам, глядя на его приоткрытые губы, слегка подался вперед.

Глаза Цуй Се закрылись, и он перестал выводить фальшивую арию «Подрезая фитиль серебряной лампы». Его дыхание стало чуть тяжелее, затылок и шея замерли неподвижно — казалось, он чего-то ждал.

Когда навязчивый фальшивый мотив смолк, Се Ин вдруг очнулся от этой душной, источающей влечение атмосферы. Он тихо вздохнул, слегка приподнял подбородок, и поцелуй, который должен был коснуться его губ, опустился на тыльную сторону собственной руки, прикрывавшей глаза Цуй Се.

Он — студент Гоцзыцзяня, ему еще сдавать экзамены на цзюйжэня и цзиньши, его безупречная репутация превыше всего. Как можно впутывать его в тайную связь с таким человеком, как офицер Цзиньивэй?

Цуй Се лишь почувствовал, что рука Се Ина надавила на его глаза чуть сильнее. Он поджал губы и судорожно сглотнул.

Но Се Ин уже совладал со вспыхнувшим трепетом. Он выпрямился, слегка погладил его ладонью по лбу и с мягкой улыбкой произнес:

— Пошли. Тебе ведь завтра снова на учебу?

Цуй Се посмотрел ему в глаза и спросил:

— Только что...

Се Ин покрутил головой и полушутя ответил:

— Я вовсе не к тому, что ты плохо поешь. Возвращайся, вы, ученые люди, здоровьем не богаты, вам нельзя поздно бодрствовать.

Он шагнул вперед своими длинными ногами, а Цуй Се поспешил за ним трусцой, непрестанно окликая его: «Брат Се!», но тот больше не оборачивался. Две лошади размеренно шли по бокам, оттесняя прохожих, так что посреди оставались только они вдвоем.

Цуй Се хотел спросить, что все-таки означал тот жест, но побоялся, что Се Ин смутится или рассердится от расспросов, поэтому решил пока промолчать. Впереди еще столько времени, их общение будет течь тихой речкой, уж когда-нибудь...

Эх, в общем, видно будет потом.

Доставив его к задним воротам поместья Цуй, Се Ин собрался уходить. Цуй Се хотел пригласить его войти и присесть, но тот отказался, сказав лишь, что в эти дни несет ночное дежурство во дворце и ему нельзя задерживаться доздна.

Однако на прощание он все же не удержался от наставления:

— Завтра день рождения императора Гуань, с небес наверняка прольется хоть немного «воды для омовения меча». Не забудь взять зонт по дороге на учебу, чтобы не промокнуть.

На душе у Цуй Се мгновенно стало спокойно. Ответив согласием, он переступил порог и проводил его взглядом, пока тот не скрылся на другом конце переулка.

В этот вечер он вопреки обыкновению не стал повторять пройденное, а отыскал среди развлекательных книг, подаренных советником Лю, сборник произведений Гуань Ханьцина и внимательно перечитал четыре акта пьесы «Второй господин Гуань отправляется на пир с одним мечом». Мотив арии «Подрезая фитиль серебряной лампы» никак не выходил у него из головы. Он пробовал подставить этот мотив под каждую строчку, но в итоге то слов оказывалось слишком много или мало, то тоны и звуки не ложились на мелодию, отчего пение выходило сплошным фальшетом. В конце концов, вариант, который несколько раз напевал цяньху Се, оставался самым гармоничным и приятным на слух.

Конечно, вполне возможно, что дело было просто в том, что тот пел прекрасно, а сам Цуй Се безбожно фальшивил.

Признавать подобную возможность он наотрез отказался, зато осознал глубокий замысел инспектора Линя, отправившего его слушать оперу: поэтические тексты арий плавны и певучи, их ритм и рифмы четко выверены, а чтение доставляет истинное эстетическое удовольствие. Если при написании парных параллелей в багувэнь относиться к ним как к стихам арий, то обе фразы выйдут куда стройнее, да еще и совпадут с законами звучания. Тогда чтение восьмичленного сочинения станет таким же легко произносимым и благозвучным, как пение, и, разумеется, превзойдет прозу, не имеющую строгой рифмы и параллелизма.

Осознав это, он уже не мог выкинуть из головы мотив «Подрезая фитиль серебряной лампы» — мелодия крутилась у него в голове на бесконечном повторе вплоть до самого сна, и он ничего не мог с этим поделать.

Постепенно песня становилась все отчетливее. Это был уже не его собственный искаженный мотив, а тот самый чистый и звонкий голос, что впервые прозвучал возле самого уха. Голос приближался все ближе и ближе. Перед глазами стояла непроглядная тьма, но он ощущал, как мягкое, теплое дыхание касается его лица, а затем не отстраняется, а нежно припадает к его губам.

Во сне он тихо произнес: «Брат Се», и перед ним словно возникло мужественное и прекрасное лицо Се Ина в свете фонарей.

Руки Се Ина, казалось, прижимались к его ладоням и плечам, а затем медленно скользили ниже. Обжигающее чувство проникло до самого мозга костей, обдав таким жаром, что его поясница резко вздрогнула, и он в ужасе сел на кровати, вынырнув из тьмы.

Ладно еще, когда в прошлый раз ему приснилась просто встреча со знакомым, но на этот раз знакомый во сне поцеловал его! Разве после такого человека можно называть просто «знакомым»? Да и с друзьями так не поступают... Как ему теперь смотреть ему в глаза?

Хотя на этот раз, кажется, Се Ин первый заигрывал с ним...

Он действительно хотел найти себе пару близкого возраста, но вовсе не планировал, чтобы у этой пары оказался тот же самый пол!

Удрученный, он закрыл лицо руками и долго сидел на кровати. Затем поднялся, переоделся и, посмотрев на небо, едва окрасившееся пурпурно-алым светом, тяжело вздохнул.

«Все-таки домашнего задания у меня маловато... С этого дня надо добавить к заучиванию еще несколько арий знаменитых поэтов эпох Юань и Мин».

На следующее утро, когда в город въехала водовозная повозка, торговцы-хуэйцзу доставили в поместье Цуй заказанное свежее коровье и овечье молоко.

Ранее Цуй Се, заботясь о ведении домашних дел, потратил четыреста пятьдесят лянов серебра на покупку лавки южных товаров, а также велел Цуй Юаню подписать договор субподряда, переманив к себе и прежних работников лавки. Прибавив к этому более пятисот лянов серебра, вырученных от распродажи южных товаров, а также около сотни лянов от продажи старых тканей и мебели, в доме наконец накопилось более тысячи лянов наличного серебра.

Он внес по двести лянов на счета обеих лавок для оборотного капитала, сто лянов оставил во внешнем дворе на мелкие расходы, а остальное отдал госпоже Сун на хранение, чтобы в будущем при необходимости — будь то свадьбы, похороны или ответные подарки — было из чего выделить средства.

Теперь, когда деньги появились, можно было без стеснения тратить их на еду.

Коровье молоко он пил сам, а овечье отдавал пожилым и детям, дабы у них не возникло непереносимости лактозы и расстройства желудка. Когда повара пришли спросить у него, какие молочные десерты приготовить, Цуй Се, раньше не обращавший внимания на кулинарные рецепты сладостей, велел им приготовить на свое усмотрение молочные пудинги или пропаренную творожную пасту с сахаром, а из излишков коровьего молока сварганить молочный чай с прессованным кирпичным чаем.

http://bllate.org/book/18372/1761381