Готовый перевод Fulang on Top, Husband on Top / Мой фулан сверху: Глава 18

Юнь-гэр, видя, что они дерутся не на жизнь, а на смерть, а буфет и столы грохочут от ударов, тут же испугался. Он плакал и умолял их перестать, но Цинь Вэньтянь и Е Сяолю были в самом разгаре схватки, дошедшей до стадии «либо ты, либо я», и разве им было до него дело?

Юнь-гэр протянул маленькие ручки, пытаясь оттащить Е Сяолю, но не смог сдвинуть его с места. Он попытался потянуть Цинь Вэньтяня, но, даже напрягшись изо всех сил, всё равно не справился. Юнь-гэру ничего не оставалось, как, роняя слёзы, побежать за папой.

Солнце уже село, и люди как раз возвращались с полей. Увидев Юнь-гэра, который, задыхаясь и обливаясь слезами, бежал к краю деревни, они сразу всё поняли.

Наверное, Е Сяолю и Цинь Вэньтянь опять подрались. Это просто невероятно! Утром дерутся, вечером снова дерутся. Они только что работали в поле и видели, как вернулся Е Сяолю; он лишь переступил порог дома — не прошло и десяти вдохов, — как снова сцепился с Цинь Вэньтянем. Видимо, знаки рождения у них и впрямь враждуют!

Папа и Е Лаосань в панике помчались обратно. Утром они не успели: когда прибежали домой, драка уже закончилась. Зато вечером подоспели вовремя: когда старики ворвались в дом, Цинь Вэньтянь и Е Сяолю всё ещё катались по полу, обменявшись тумаками и оплеухами, и бой шёл ожесточённый.

Старики бросились их разнимать. Е Лаосань обхватил Цинь Вэньтяня за талию и потащил назад. Он был человеком пожилым и старшим в семье, поэтому Цинь Вэньтянь не посмел его толкнуть, а лишь попросил отпустить. Но разве Е Лаосань мог отпустить? Отпустишь — и эти двое снова сцепятся.

Папа тоже хотел обнять Е Сяолю и оттащить его, но тот улучил момент и, пока Цинь Вэньтянь был «обездвижен», ловко влепил ему кулаком в плечо.

Е Сяолю не был хрупким маленьким гэром; он годами занимался тяжёлым трудом, и сила в руках у него была немалая. Цинь Вэньтяню стало очень больно, и он в ярости воскликнул:

— Чёрт возьми, ну погоди!

Е Сяолю не остался в долгу:

— Погожу, не боюсь! — Но не успел он договорить, как папа обхватил его за пояс и потащил прочь.

Оба старика всхлипывали и без конца уговаривали: хватит драться, перестаньте же.

Уговаривали их долго, и наконец Цинь Вэньтянь перестал грозиться проучить Е Сяолю. Е Лаосань понимал, что зять сейчас всё ещё на взводе, и ни за что не решился бы оставить их под одной крышей, поэтому потянул его за собой:

— Сяо-тянь, пойдём с отцом в поле, надо забрать мотыгу.

В спешке возвращаясь домой, он оставил мотыгу в поле и ещё не забрал её.

Цинь Вэньтяню не очень хотелось идти — он устал, — но Е Лаосань крепко держал его за руку и смотрел на него с такой мольбой, что делать было нечего, и Цинь Вэньтянь пошёл следом.

Е Сяолю тоже не дали покоя: папа отправил его варить кашу. Ему не хотелось, но если откажется, папа будет держать его за руку и уговаривать больше не драться с Цинь Вэньтянем, просить уступать.

С чего бы это ему уступать? Е Сяолю слушал это с раздражением и в конце концов укрылся на кухне.

Оставшаяся с обеда большая миска мяса уже была изрублена Цинь Вэньтянем в крошку. Батат ещё не разварился, а только когда он станет мягким, можно будет добавить кукурузную муку. Е Сяолю развёл огонь во втором очаге, поставил маленький железный котелок и решил поджарить мясную крошку. Мясо было с прослойками жира, жира больше, чем постного, и при жарке должно было вытопиться немало масла. Вытопленное масло можно собрать и использовать ещё несколько раз.

Семья жила бедно, приходилось считать каждую монету.

Пока Е Сяолю жарил мясо, вбежал Юнь-гэр, встал у очага и позвал:

— Сяо-цзю.

Глаза у него всё ещё были красными, а лицо выражало тревогу. Е Сяолю свободной рукой погладил его по щеке и спросил:

— Ты испугался?

— Ага. Сяо-цзю и дядюшка дрались страшно-страшно, — Юнь-гэр поднял голову, глядя на Е Сяолю, а затем тихо обнял его ногу и с мольбой произнёс: — Сяо-цзю, пожалуйста, не дерись больше с дядюшкой, это плохо.

Е Сяолю фыркнул и недовольно ответил:

— Кто хочет с ним драться? Это он сам нарывается.

— А? Дядюшка нарывается? Я и не знал, — сказал Юнь-гэр. — Но ведь дядюшка очень скучал по тебе.

Рука Е Сяолю дрогнула, он вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил лопатку. Он не поверил своим ушам и, забыв помешивать кашу, первым делом переспросил:

— Кто, говоришь, скучал?

Юнь-гэр показал пальчиком на улицу:

— Дядюшка же!

Е Сяолю подумал: да ни хрена он по мне не скучал, не выдумывай. Но тут Юнь-гэр продолжил:

— Сегодня дядюшка всё время спрашивал, когда сяо-цзю вернётся, куда сяо-цзю пошёл гулять, спрашивал много-много раз. Раз он столько спрашивал про сяо-цзю, значит, точно скучал.

Чем больше говорил Юнь-гэр, тем больше убеждался в своей правоте. Раньше, когда он сам скучал по сяо-цзю, он тоже часто спрашивал у младшего дедушки и дедушки, когда вернётся сяо-цзю и куда он ушёл играть.

Дядюшка сегодня тоже спрашивал, значит, он наверняка тоже скучал по сяо-цзю.

Е Сяолю широко раскрыл глаза, замер и на мгновение потерял дар речи.

Юнь-гэр вырос у него на глазах, к тому же племянник похож на дядю: мальчик не был похож ни на третью сестру, ни на третьего цзефу, зато очень напоминал самого Е Сяолю. И характером он был таким же — честнейшим человеком. Юнь-гэр не стал бы врать… Значит… Цинь Вэньтянь правда по нему скучал?

Но судя по поведению Цинь Вэньтяня только что, на тоску по любимому это не походило. Да и бил он его весьма чувствительно.

Если скучал, зачем так больно бить?

И тут Юнь-гэр вдруг добавил:

— Сяо-цзю, сегодня старший двоюродный дядя сказал, чтобы я завтра вместе с тётей Дагуа шёл косить траву для свиней на западной горе. Говорит, там травы видимо-невидимо. Ты завтра пойдёшь гулять в посёлок? Если нет, можешь помочь мне донести траву обратно? Я возьму большую корзину и накошу очень-очень много.

Тот, кого он назвал старшим двоюродным дядей, был старшим сыном старшей тётушки — и он же приходился Е Сяолю старшим двоюродным братом.

А «тётя Дагуа» — это младшая дочь старшей тётушки, Е Дагуа. Когда старшая тётушка рожала детей, в семье всегда не хватало еды, поэтому свою младшую дочь она назвала Е Дагуа — «Большая Тыква».

При упоминании старшего двоюродного брата Е Сяолю вспомнил о втором двоюродном брате, и его внезапно осенило.

Вторая тан-сао была из их деревни. С детства второй тан-гэ любил дёргать её за косички или пугать. Иногда вторая тан-сао расплакивалась от испуга, но порой и смеялась.

Позже, когда они поженились, Е Сяолю понял: второй тан-гэ пугал и задирал вторую тан-сао, потому что она ему нравилась.

Цинь Вэньтянь любит его бить… Неужели…

Ой, Е Сяолю даже думать об этом стало стыдно, но на душе почему-то сделалось радостно, а сердце заколотилось.

Вот оно что! То-то раньше стоило Цинь Вэньтяню увидеть его, как тот, не говоря ни слова, бросался в погоню и начинал колотить. Оказывается, хотел привлечь внимание!

Чёрт возьми, загадка разгадана.

Мясо поджарилось, вытопилось почти полмиски масла. Е Сяолю собрал его, а затем высыпал поджаристые шкварки в бататовую кашу. В маленьком котелке осталось немного масла, он плеснул туда пару ложек бататового отвара, чтобы смыть остатки. Когда батат и соевые бобы разварились, он всыпал кукурузную муку, размешал, поварил ещё немного — и сладкая, ароматная каша из батата и кукурузы была готова.

Каша сварилась, а Цинь Вэньтянь с Е Лаосанем всё не возвращались. Папа, пользуясь тем, что ещё не совсем стемнело, сидел в главной комнате и чинил штаны Юнь-гэра. У ребёнка было всего три комплекта одежды, а сейчас страда, днём некогда, приходилось улучать минутку для штопки, иначе ребёнку не во что будет одеться.

Е Сяолю не интересовался шитьём, мельком взглянул и прошёл в спальню. Днём он вспотел, да и у плиты снова изнывал от жары. Отец ещё не вернулся, так что можно было сначала помыться. Но войдя в комнату, он увидел на кровати две новенькие подушки.

Сердце у него громыхнуло и снова забилось с бешеной скоростью.

Откуда взялись подушки, спрашивать не пришлось — явно из приданого Цинь Вэньтяня.

Цинь Вэньтянь положил две подушки на кровать, одну ближе к стене, другую — к краю. Разве это не означало, что одна предназначена ему?

Этот человек определённо к нему неравнодушен, иначе зачем предлагать новую подушку?

Сердце Е Сяолю забилось чаще. Он глубоко вздохнул, повернулся и открыл шкаф, чтобы взять одежду, но увидел, что рядом с его вещами лежит стопка другой одежды.

Сразу видно — не его.

Чья же ещё?

Цинь Вэньтяня.

Подняв взгляд, он обнаружил, что наверху шкафа засунуто толстое одеяло.

Ничего себе!!

Цинь Вэньтянь только-только вошёл в дом, а уже всё разложил по местам. Разве это не говорит о том, что он с нетерпением хочет здесь обосноваться?

Почему с нетерпением?

Да потому что…

Ой, опять стыдно даже думать.

Лицо Е Сяолю горело, он снова загордился собой, схватил первую попавшуюся одежду и выбежал наружу.

Когда Цинь Вэньтянь вернулся, Е Сяолю нигде не было видно. Юнь-гэр сидел на ступеньках главной комнаты и, увидев, как дядюшка вертит головой, оглядываясь по сторонам, тут же подбежал и сообщил:

— Дядюшка, сяо-цзю моется на заднем дворе. Пожалуйста, не деритесь больше.

Драться при ребёнке действительно некрасиво. Цинь Вэньтянь вспомнил Цинь Сяосина: однажды он рубил дрова на глазах у мальчика, и тот на следующий день схватил топор и начал махать им где попало, даже бабушке хотел дать топором. Дети учатся быстро.

Цинь Вэньтянь погладил Юнь-гэра по голове и согласился. Впрочем, если Е Сяолю снова его спровоцирует, он всё равно даст сдачи. Затем он спросил:

— Каша готова? — После целого дня работы он ужасно проголодался.

Услышав голоса, папа отложил шитьё и вышел из главной комнаты:

— Готова. Сейчас разолью. Ты с отцом подождите в комнате. Юнь-гэр, помоги младшему дедушке принести миски и палочки.

— Хорошо!

Большой железный котёл неудобно ставить прямо на стол, а главная комната находилась довольно далеко от кухни, так что носить еду было хлопотно. Папа перелил всю кашу в таз и вынес его.

Каша только что сварилась, и от неё исходил обжигающий пар.

Цинь Вэньтянь увидел, что Юнь-гэр несёт пять мисок, и разлил кашу. Наливая пятую миску, он вдруг задумался: зачем он вообще накладывает Е Сяолю?

Тот ему не старший, которого нужно уважать, и не младший, о котором нужно заботиться. Только что он получил от него несколько увесистых тумаков — Е Сяолю молотил его, как крота. С какой стати он должен ещё и еду ему накладывать?

Хотя злость уже улеглась, но до полного спокойствия было далеко.

Цинь Вэньтянь хотел было поставить миску, но боковым зрением заметил в котле несколько сероватых кусков батата.

Этот батат мыл он сам, кожуру тоже чистил он. Всего почистил девять штук, каждая размером с кулак. Один из них — непонятно, испорченный или нет — выглядел странно, был сероватым. Но понюхав, он не почувствовал запаха гнили. Еды в доме мало, выбрасывать жалко, поэтому он порубил всё и бросил в котёл. Эти куски наверняка невкусные.

Подумав так, Цинь Вэньтянь переложил все эти куски батата в миску Е Сяолю.

Полную, до краёв.

Когда Е Сяолю вышел после мытья, Цинь Вэньтянь и остальные уже ели. Сегодня хороших блюд не было, да и после целого дня работы все проголодались, поэтому специально ждать Е Сяолю не стали.

Юнь-гэр сидел на табурете, болтал ногами и с удовольствием хлебал кашу. Даже если каждый день приходится есть кашу из смешанных злаков и батата, он был доволен. Увидев Е Сяолю, он громко крикнул:

— Сяо-цзю, иди есть кашу! Дядюшка уже налил тебе, а то остынет. Сяо-цзю, скорее садись! — Заметив, что свободного места нет, он сбегал за соседним табуретом и придвинул его к столу.

Е Сяолю вошёл в главную комнату, посмотрел на свою миску, а затем быстро вскинул глаза на Цинь Вэньтяня.

В его взгляде читалось удивление и ещё что-то. Цинь Вэньтянь подумал, что тот обо всём догадался, почувствовал лёгкую неловкость и поспешно отвёл взгляд, не осмеливаясь встретиться с ним глазами.

Е Сяолю:

— …

Цинь Вэньтянь смущается.

Он любит батат, поэтому Цинь Вэньтянь, наливая ему кашу, нарочно положил столько батата.

Сердце снова затрепетало.

Цинь Вэньтянь действительно его любит.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/18345/2547450