Готовый перевод The Photographer's Ancient Re-employment Plan / План по трудоустройству фотографа в Древнем Китае: Глава 22

Цзиньли подняла глаза и сквозь зеркальную гладь посмотрела на фигурку, стоявшую за её спиной, задержав взгляд на лице ребёнка.

Сы Вэй был совсем ещё мал. Госпожа Ю когда-то придала его бровям изящный изгиб, а глаза — чуть более круглые, чем классические «миндалины», но со слегка опущенными уголками — придавали взгляду невиданную кротость. Стоило ему лишь повести веком или чуть двинуть зрачком, как на лице само собой воссияло выражение чистейшей, невинной смышлёности.

Будь его кожа чуть белее, а щёки — полнее, он с лёгкостью сошёл бы за избалованную, наивную барышню из богатого дома, не ведающую мирских невзгод. Вот только характер у него был чересчур скрытным и сдержанным.

Сы Вэй обладал редким даром убеждать людей и склонять их к своей точке зрения, хотя никогда не отличался болтливостью. Порой можно было заметить, как его ясные, выразительные глаза прикованы к какой-то детали, а в голове усердно крутятся мысли, однако он умел держать всё в себе и не ронял ни единого лишнего слова.

Даже наедине с Цинлу он чаще всего лишь молча слушал её неумолчные речи.

С таким лицом и в своём привычном девичьем наряде — пока дело не доходило до телесного осмотра — он мог одурачить любого.

... Да и сама Цзиньли распознала правду лишь со временем, приглядевшись к нему поближе.

Глядя, как ошеломлённый Сы Вэй после её разоблачения невольно оглаживает и дёргает свои рукава, Цзиньли со вздохом произнесла:

— Ладно тебе, перестань. На тебе, кроме того, что скрыто под платьем, не к чему придраться. Можешь не искать проколов.

Она повернулась к нему чуть больше:

— Изначально я не собиралась разглашать твою тайну. Сейчас ты ещё ребёнок, так что сойдёшь за девочку. Но пройдёт пара лет, голос начнёт ломаться, проступит кадык — и скрывать правду станет куда тяжелее... Я не спрашиваю, кто ты и откуда. Но раз уж судьба свела нас, напоследок, перед уходом из Башни Весенней реки, хочу дать тебе один совет.

Цзиньли снова взглянула на него сквозь зеркало, и взгляд её стал предельно серьёзным:

— Как только я уеду, переведи дух, забери заработанное на неотложные нужды и уходи. Нечего тебе тереться в подобных заведениях. Долго пробыв здесь, наживёшь себе лихих неприятностей.

Сы Вэй, разумеется, понимал её добрые побуждения. Если бы госпожа Ю не слегла от болезни, если бы ради покупки лекарств не пришлось продать последнее имущество и если бы семья не оказалась на грани голодной смерти, он никогда бы не заявился в Башню Весенней реки и не стал бы умолять Цзиньли о работе.

В его прежнем мире бордели, игорные дома и отрава считались главными пороками и преступлениями, и боролись с ними не только ради безопасности граждан, но и потому, что огромные куши всегда порождали вымогательство, разбой и рабство. Ведь самые прибыльные занятия давно описаны в Уголовном кодексе.

Но в нынешней эпохе, где проституция и азартные игры были абсолютно законны, а за неофициальными домами стояли ростовщики и влиятельные покровители, цепочки выгоды за подобными заведениями таили в себе смертельную опасность.

Сы Вэй не был неблагодарным глупцом, но сжимавшееся от тревоги сердце всё никак не успокаивалось. Встретившись с ней взглядом в зеркале, он тихо переспросил:

— Госпожа, вы так и не сказали... Где именно я оступился?

В прошлой жизни Сы Вэй работал фотографом и немного соприкасался со сферой моды, а потому кое-что знал о любителях переодевания. К тому же многочисленные косплееры, перевоплощавшиеся в противоположный пол, давно открыли перед ним все тонкости этого искусства.

Почерпнув от коллег основы визажа и стилистики и вполне доверяя своему эстетическому чутью, он с малых лет, повинуясь наказам госпожи Ю, вёл себя как девочка и даже внимательно подмечал повадки ровесниц. До сих пор ему удавалось с успехом дурачить всех.

Ладно если бы у Цзиньли были лишь смутные подозрения, но она выложила всё напрямую, лишив его малейшей защиты.

Его тревогу легко было понять: в официальном реестре домохозяйств он числился женским полом. И по мере того как он рос, госпожа Ю страдала от тех же опасений, что и Цзиньли.

В лучшем случае, прояви он свою мужскую природу без доказательств происхождения из рода Сы, его признали бы «диким человеком» — изгоем вне реестров — или незарегистрированным жителем, скрывающим реестр.

Настоящих изгоев в эту эпоху водилось немного. В прежние династии таких беглецов без раздумий обращали в рабство или пускали на ритуальные жертвоприношения.

Теперь же изгоями чаще называли дезертиров да охотников, бежавших со своими семьями в глухие леса от рекрутчины и налогов, где им приходилось соседствовать с дикими зверями.

Незарегистрированные же бедняки выбирали иной путь: они отказывались от своего имени и нанимались арендаторами земли или дворовыми слугами к знатным родам, даже не числясь в официальных списочных реестрах слуг.

Участь тех и других различалась мало: гибель любого из них оставалась незамеченной.

Хотя в присутствиях и бытовало правило «нет истца — нет и дела», официально зарегистрированный слуга хотя бы числился в бумагах управы. В эпоху, когда семья считалась главной опорой человека, случись с человеком беда, оставшиеся сородичи — если только не вымер весь род — могли рискнуть всем и подать жалобу на господина. Подобные иски случались редко, но всё же имели прецеденты.

А вот незарегистрированным беднякам просить защиты было негде. Как подать жалобу, если тебя вовсе не существует для закона?

С обманом при рождении Сы Вэя дело обстояло ещё хуже. Почему утаили пол? Зачем уклонялись от правил? Сколько налогов недополучила казна? Уж не умысел ли тут против властей? Не недовольство ли государем?

Кабы всё ограничилось поркой, штрафом да доплатой налогов, можно было бы накопить серебра, снести удары палками — за себя и за госпожу Ю — и закрыть дело.

Но что если чиновники усмотрят крамолу? Кто смеет выказывать недовольство императором?

Сы Вэй мысленно горько ухмыльнулся: тут и до казни всех девяти поколений рода недалеко.

Вдруг какой-нибудь чиновник ради выслуги лет раздует дело до небес и с потрохами раздавит мать с сыном?

Поэтому страшна была не сама разоблачённая уловка, а та катастрофическая лавина, которую она могла вызвать.

Заметив, как упрямо Сы Вэй добивается ответа, Цзиньли лишь слегка качнула головой. Золотые подвески в её причёске тихо зазвенели, касаясь щёк:

— Знаешь ли ты, чему первым делом учат девчонок, которых заведение ежегодно выкупает на стороне?

Сы Вэй опешил. На его худеньком, утончённом лице округлившиеся глаза проступили ещё яснее.

Он задумался. Но будучи пришлым и прожив в этом мире совсем немного, да ещё и в глухой деревне Линьвань, он искренне покачал головой:

— Не знаю.

Цзиньли тихо усмехнулась и с улыбкой посмотрела на кончики собственных пальцев:

— Первое правило — научиться омывать руки. Что значит «омывать»? Ногти должны быть гладкими, без единой соринки под ними. Омозолевшие места сгоняют уксусным раствором, выхаживая кожу до тех пор, пока руки не станут белыми да нежными. И это только первое испытание.

Она продолжила:

— Второе — проверки. Пожилые служанки при матушке строго осматривают каждую. Найдётся под ногтями грязь или пыль — виновницу ждёт наказание.

Со временем новые служанки привыкают к этой почти болезненной чистоплотности. Каждое утро они дочиста вычищают ороговевшую кожу и пыль, чтобы, упаси боги, ничего не забилось под ногти и не навлекло суровой кары.

Сы Вэй мысленно кивнул: отличный способ привить девочкам гигиену. Руками работают с утра до ночи, и любая грязь мгновенно въедается под ногти.

Он прекрасно помнил руки деревенских девчонок в Линьвани. Под ногтями у них вечно темнели соки скошенной травы, копоть от очага или сажа от котлов, а то и вовсе въевшаяся грязь — родителям просто дела не было до чистки. А зимой, спасаясь от стужи, многие из них и вовсе забывали о мытье до самой весны.

Стоп...

Сы Вэй замер, поднял руки и взглянул на собственные ногти, а затем снова перевёл взгляд на Цзиньли, потеряв дар речи.

— Догадался? — с грустной улыбкой вздохнула Цзиньли. — Если бы я с малых лет не росла в Императорском дворце, если бы в четыре года меня не отправили в музыкальную мастерскую, а в тринадцать я не вырвалась оттуда через Приказ придворной музыки и не повидала здесь множество молоденьких служанок, то и сама бы ничего не заподозрила. Мой род разорился, я с детства не ведала роскоши, но всё же выросла в самом изысканном месте Поднебесной. В этом мы с тобой, пожалуй, товарищи по несчастью.

Она тихо добавила:

— Как говорится: «Без ритуала и почтения человек не устоит, дело не сладится, а государство не обретет мира»... Но ведь и «ритуал не спускается до простолюдинов, а наказания не восходят до сановников». Сы Вэй, порой ты держишься слишком уж благородно.

Ритуал в эту эпоху был синонимом сословия.

Знать, богатые купцы и даже ученые-мужи отгораживались от простого народа невидимой стеной правил.

Простые крестьяне, гнувшие спину в полях от рассвета до забора, не имели ни времени, ни денег, ни понятия о высоком этикете.

В деревне Линьвань наибольшим весом обладала семья, где три-четыре брата наотрез отказались от службы, отрубив себе пальцы ради уклонения от рекрутства.

А те роды, что жили кланами и возводили родовые храмы, хоть и именовались простолюдинами, в прежние века считались обедневшим дворянством. Даже обедневший клан разительно отличался от черни: они держали в руках местную власть, а их родовые устои порой чтились выше законов Поднебесной. Они лишь казались простым людом, не являясь им по сути.

Сы Вэй видел, как деревенские девчонки чесали волосы мелкими гребнями с водой, выискивая вшей, и как деревенские бабы кроили старое засаленное враньё на подошвы для обуви, отсиживая лето под деревьями, а зиму — у очага.

— Зубной порошок горький и вяжущий, но ты чистишь им зубы без тени удивления, только морщишься от вкуса, — неторопливо перечисляла Цзиньли. — Ты вроде бы вырос в бедности, но подсознательно следишь за чистотой. С тех пор как ты пришёл в Башню Весенней реки, под твоими ногтями ни разу не было грязи, а появись соринка — ты тут же бежишь её смывать.

— Ты омываешь руки перед едой, не копаешься палочками в общем блюде, сначала проглатываешь пищу и только потом отвечаешь. И главное... когда я переодеваюсь, ты отводишь взгляд. Даже если некуда деться, ты упорно смотришь в сторону.

— Будь ты девицей, ты бы так себя не вела... — Цзиньли помедлила, подбирая слово. — К тому же Цинлу сказывала, что в служебных покоях ты занавешиваешь полог кровати наглухо.

Она обернулась и взглянула на Сы Вэя, на чьём лице застыла беспомощная улыбка:

— А ещё эта твоя фраза: «Покажите мне все оттенки румян»... Пусть твой род и обеднел, а тебе пришлось идти за медяками в публичный дом, но до разорения твоя семья явно процветала. Будь ты девушкой с таким воспитанием, ты привыкла бы к присутствию служанок и не смущалась бы переодевания. А вот если ты мальчик... соблюдать такие границы тебя могли научить лишь в доме не просто богатом, а весьма знатном.

Чем выше происхождение человека, тем глубже в него въедаются правила приличия.

Цзиньли вздохнула:

— Скажи, разве я ошибаюсь?

http://bllate.org/book/18280/1761223

Обсуждение главы:

Еще никто не написал комментариев...
Чтобы оставлять комментарии Войдите или Зарегистрируйтесь