Готовый перевод The Traitor's Account is Brick-ed, I'll Start Over / Мой статус коварного чиновника аннулирован, я начинаю сначала: Глава 23. Лесть (Часть 2).

Глава округа Лю ответил со всей своей неизменной, удушающей медлительностью:

— Инчэнь, ну и к чему эти бурные страсти посреди палаты? Что стряслось-то?

В этот миг он был поразительно похож на тупое, тугодумное животное с на редкость мягким характером. Выплюнув сию фразу, он мимоходом причмокнул губами, словно в его памяти наконец-то всплыли нужные архивы:

— Ах, точно... Ты, надо полагать, опять заводишь свои унылые речи о прорыве дамбы на речных рубежах Дуншаня. Да ведь с момента того паводка миновала уже добрая половина года, неужто ты до сих пор так и не удосужился окончательно закрыть сие бумажное дело, а?

Старый уездный начальник Ци Уху и впрямь исхудал до крайней степени. Официальный зеленый халат сидел на его высокой фигуре излишне свободно и мешковато, а сама ткань успела изрядно выцвесть от частых стирок. Однако сквозь ветхое платье четко угадывался его сухой, несгибаемый костяк: этакие прочные стальные ветви старого дерева, кои с поразительным достоинством удерживали на себе старый судейский наряд Поднебесной.

Несмотря на свои преклонные годы, старец изъяснялся четко, чеканя каждый слог, а его зычный армейский голос громом разносился под сводами:

— Глава округа! Прошлым летом небеса обрушили на наши земли колоссальные потоки ливней, из-за чего речные воды прорвали дамбу Дуншаня и начисто уничтожили крестьянские пашни! Ваш покорный слуга несчетное число раз направлял в округ официальные рапорты, умоляя выделить средства на восстановление. Вы отказали казне уезда в едином чэне, ладно, бог вам судья! Ваш слуга своими силами изыскал пути, закупил партии дешевых бобов, дабы хоть как-то вернуть истощенной почве былую силу, благодаря чему крестьяне по осени сумели собрать хоть малые крохи урожая и не вымерли с голоду под корень! Но коли наши амбары пусты, на каком таком законном основании окружная управа в этом году обрушила на Цзиньюань налоговые подати, кои весом своим превосходят даже прошлогодние сборы, а?!

Глава Лю благодушно и со всем ангельским покоем протянул:

— Ну что ты, что ты, Инчэнь... Поощрение земледелия, усердный сбор податей да своевременная отправка налогов в закрома Сына Неба — это ведь прямая, незыблемая обязанность любого уездного судьи Поднебесной, от коей уклониться не дозволено никому. Подати в этом году действительно вышли несколько увесистее прежних, да только ваш покорный слуга тут бессилен — указ прилетел из самого министерства в столице. Раз уж бремя обрушилось на весь округ, мы обязаны делить тяготы поровну между всеми землями, дабы никого случайно не обидеть и не проявить пристрастия. Я распределил налоги с аптекарской точностью, добавив каждому уезду ровно по одинаковой доле...

Суровый и вспыльчивый, точно пороховой погреб, Ци Уху при всем желании не мог выносить это изнурительное, затяжное овечье блеяние своего начальника. Он в ярости выкрикнул:

— Мой Цзиньюань — это крошечный, захудалый уезд, где едва наберется сотня жилых дворов! А уезд Цюэнин под управлением почтенного — колоссальные земли, насчитывающие более тысячи богатых хозяйств! И вы швыряете на наши плечи абсолютно равные по весу налоговые прибавки, и после у вас поворачивается язык именовать сие бесчинство «аптекарской точностью и равномерным распределением бремен»?!

Восседавший поодаль уездный начальник Цюэнина, чье имя только что столь бесцеремонно выволокли на свет, к этим речам остался абсолютно глух. Он со всем утонченным, аристократическим изяществом приподнял свою пиалу, неторопливо принявшись крышкой отгонять плавающие на поверхности чаинки. Убедившись, что сор из чашки выгрести до конца не удастся, он лишь слегка вытянул губы дудочкой да сотворил один крошечный, благородный глоток.

Лэ Уя, чье выступление было столь беспардонно прервано на середине, состроил на лице самую невинную и простодушную миму.

Он слегка подался всем телом вперед, силясь мимоходом вставить в спор свое веское судейское слово.

Однако старый Ци Уху резким маневром наотмашь оборвал и его попытку:

— Судья Вэньжэнь, прошу меня великодушно простить! Нынешним утром ваш покорный слуга беззастенчиво пустил в ход право старшинства и прервал вашу речь. Едва заседание подойдет к концу, я самолично явлюсь к вашему креслу и принесу самые искренние извинения. Но сейчас сделайте милость, обождите пару минут, в этом деле я костью в горле встану, но заставлю главу округа выдать мне четкий и ясный ответ по статьям!

Лэ Уя изобразил на лице крайнее замешательство, словно слова застряли у него в горле, и робко перевел взгляд на главу Лю.

Глава округа Лю и не подумал гневаться или выказывать недовольство. Он лишь еще сильнее растянул свою мягкую, безвольную овечью повадку, превратив речь в сплошной бесконечный выдох:

— Ну что ты, Инчэнь... Уезд Цюэнин тоже имеет свои великие, невидимые миру внутренние трудности... В тех краях сосредоточено слишком много влиятельных местных богачей, благородных господ и сильных кланов. Да, земель у них в собственности числится немало, вот только все их угодья по законам империи наглухо защищены от любых податей и полностью освобождены от налогов. И попытаться выбить из их кошельков хотя бы одну лишнюю монету в пользу казны — задача для уездного судьи поразительно тяжкая и изнурительная... А в твоем Цзиньюане, как ни крути, все же имеется приличное число свободных пахотных земель в руках простых крестьян. Это тебе не Наньтин под началом нашего Минкэ, там ведь вольных полей кот наплакал, клочок земли размером с ладонь, и бедному мальчику приходится крутиться ужом, дабы восполнять дефицит казны за счет иных рыночных пошлин да сборов...

Ци Уху задохнулся от бешеной ярости, а его голос сорвался на истошный крик:

— Да ведь все наши пашни до последнего чи ушли под воду во время паводка!!!

Глава округа Лю протянул:

— В остальных уездах плотины выстояли, отчего же беда приключилась именно в Цзиньюане, а?

Лицо Ци Уху от бешеной ярости покрылось багровыми пятнами:

— Превосходный вопрос! Не угодно ли вашему превосходительству самолично обратиться к реке Маншуй да выспросить у нее, по какой такой причине именно на наших цзиньюаньских рубежах ее русло самое мелкое, а течение — самое стремительное и бешеное?!

— Вот я и говорю, — мягко промолвил глава Лю. — Ваш покорный слуга ведь не стал насылать на тебя инспекции и привлекать к суровой ответственности, что само по себе является верхом моего безграничного великодушия. Дамба — дело важное, но и налоги — вещь государственная. Коли вы там у себя в уезде чуть посильнее «зажмете ладонь», недостающие средства без труда отыщутся, не так ли?

В своей прошлой жизни Лэ Уя восседал на самых вершинах имперской власти, однако о тех грязных уловках, коими пользовалось низовое чиновничество ради «зажатия ладони», он ведал в полной мере.

Взять хотя бы обычный сбор зернового налога, тут в арсенале мытарей всегда имелись два излюбленных трюка: «тяжелые весы при малом ведерке» и «удары по мере с досыпкой до верха».

Суть первого маневра была проста: приемщики использовали урезанные, неполноценные мерные ведра-доу, дабы заставить доверчивых крестьян ссыпать побольше зерна. Когда же наступал черед отправлять собранный налог в закрома столицы, чиновники взвешивали мешки на перетяжеленных весах, дабы прикарманить колоссальную разницу и набить собственные кошельки.

Второй же трюк служил дежурной повадкой для амбарных смотрителей. Ежели хлебопашец привозил налог в собственном доверху наполненном коробе, канцелярист со всей дури пинал посудину сапогом, дабы зерно утряслось и осело в щелях. После этого мытарь с наглой миной заявлял, будто мера не полна, и гнал бедняка домой за прибавкой. Если же крестьянин оказывался ушлым и пересыпал припасы в казенную тару, смотритель упрямо утрамбовывал рожь руками, требуя, чтобы зерно лежало плотной горой и сыпалось через край.

Ци Уху яростно скрежетнул зубами:

— Мое сердце кровью обливается при взгляде на этих несчастных подданных! Они уже добрую половину года живут впроголодь и терпят лютые лишения!

Глава округа Лю неторопливо отхлебнул глоток ароматного чая:

— Ну, лишения... Кому нынче легко? Как там толкуют священные буддийские сутры? «Все живые существа рождаются ради мук», и нам с вами тоже приходится несладко. Раз уж все вокруг издревле привыкли к суровой доле, ежели крестьяне еще самую малость погнут спину ради государства, беды от того не случится.

Он перевел сонный взор на Лэ Уя и с подчеркнутым, нежным дружелюбием промолвил:

— Минкэ, мальчик мой, полно тебе скромничать в сторонке, изволь подать свой голос. До моих ушей долетели слухи, что ты у себя в уезде сотворил на редкость блестящее следствие? Славные речи в твою честь докатились даже до моих чертогов.

Заправила округа ни единым словом не помянул о том, как сам же накануне мертвой хваткой душил Вэньжэнь Юэ, требуя немедленно свернуть дело и подвести под плаху безвинного Мин Сянчжао. Ныне он взирал на Лэ Уя с такой лаской и трепетом, словно был его родным благочестивым дядюшкой, напрочь вычеркнув из беседы сгорающего от ярости старого Ци Уху.

Лэ Уя лишь мягко и безмятежно улыбался в ответ.

Ему до последнего умысла было ясно, какую именно партию разыгрывал этот Лю Деяо.

Он умышленно выставлял Ци Уху на посмешище, дабы лишить его судейского чина.

Ежели уезд срывает годовые налоговые сборы, это служит железобетонным, неопровержимым доказательством полного бессилия и никчемности местного судьи.

Главе округа Лю достаточно будет отправить в столицу одну короткую докладную записку, дабы со всеми законными основаниями вышвырнуть упрямого Ци Уху за пределы земель Ичжоу.

Лэ Уя придал лицу самое робкое, благопристойное выражение и неторопливым движением руки извлек из-за пазухи один предмет:

— Высший чиновник безмерно превозносит таланты вашего слуги. Вчерашним днем верховные императорские посланники соизволили лично пожаловать в мой скромный уезд и оставили для нужд следствия свое личное предписание...

Под сводами залы заседаний в один миг воцарилось гробовое оцепенение. От неожиданности даже старый Ци Уху позабыл о своем праведном гневе.

От былой ленивой и сонной повадки главы округа Лю не осталось и следа. Прежде чем остальные судьи успели хотя бы моргнуть, он со поразительной, невероятной расторопностью размашистым жестом расправил полы халата и рухнул коленями на пол.

— Верховные ревизоры замещают собой священную волю Сына Неба, и узреть их личную верительную грамоту, все равно что предстать пред очами самого посланника.

Повинуясь примеру своего начальника, абсолютно весь чиновный кворум из двадцати трех судей дружно повалился ниц, выказывая высочайшее почтение имперскому указу.

Лэ Уя неторопливо окинул взглядом распростертую перед ним толпу, развернул плотный свиток и звучным, чистым голосом зачитал начертанные строки:

— «Дела уезда Наньтин ныне обрели должную ясность. Все бесчинства и кровавые грехи, сотворенные под сводами угольного рудника «Сяофу», надлежит расследовать со всей строгостью, тщанием и дотошностью, дабы раскопать подлинную картину заговора. Сим указом уездному начальнику Вэньжэнь Юэ официально даруется право действовать по собственному усмотрению, дабы в кратчайшие сроки донести истину до высочайшего монаршего слуха».

Бережно свернув верительную грамоту и спрятав ее за пазуху, Лэ Уя со всеми церемониями поспешил подхватить главу Лю под локоть, увлекая кверху:

— Глава округа, именно такие вехи и сотворились у вашего слуги в уезде.

Почтенный Лю Деяо только что до смерти исходил желчью от общения с упрямым и вспыльчивым Ци Уху, и теперь, узрев перед собой покладистого, мягкого как шелк и невероятно послушного Лэ Уя, воспылал к нему еще более неистовой симпатией. Он мертвой хваткой вцепился в его ладонь, рассыпаясь в самых пышных и долгих похвалах.

Лэ Уя с кроткой улыбкой на лице лишь угодливо и часто кивал головой, разыгрывая роль самого примерного ученика.

Однако он прекрасно понимал: во всех этих излияниях начальника нет ни единой капли искренности.

И действительно, едва покончив с дежурными, топорными комплиментами, глава Лю придал голосу оттенок легкого, отеческого упрека:

— Минкэ, мальчик мой, появление в наших краях личных ревизоров Сына Неба — веха колоссальной важности. Тебе по закону изначально надлежало незамедлительно направить в мою резиденцию гонца с подробным рапортом.

Лэ Уя со всем простодушием отозвался:

— Императорские посланники прибыли в уезд без пышных эскортов, налегке и в самом простом платье, поскольку всей душой презирают любые мирские суетные церемонии и роскошь. Они тайно посетили немало уездов и ведомств округа Ичжоу, смертельно боясь хоть как-то обременить своим визитом местных чиновников или простой люд Поднебесной. Лишь из-за того, что ваш слуга проявил крайнюю халатность в надзоре за делами и под моим боком разразилось столь жуткое уголовное преступление, господам ревизорам пришлось сделать лишний крюк да потратить свои драгоценные силы на визит в Наньтин. В случившемся кроется сугубо вина и нерасторопность вашего Минкэ.

Глава округа Лю слегка сощурил глаза:

— А? И неужто господа посланники в беседах с тобой соизволили мимоходом упомянуть о делах иных ведомств нашего округа, а?

— Было дело, ваш слуга ведь обделен большими талантами и умом, а опыт мой на поприще государственной службы ничтожно мал. Однако господа ревизоры не сочли мои куцые знания за позор, а, напротив, ласково наказали мне во всем брать пример с главы Лю и досконально перенимать его уникальное, мудрое мастерство в искусстве расстановки верных людей на ключевые государственные посты.

Эта лавина мягких, паточных и угодливых речей в один миг заставила лицо Лю Деяо расплыться в самой блаженной, сияющей улыбке.

Успешно усыпив бдительность начальника, Лэ Уя резко развернулся всем телом к Ци Уху, состроив самую невинную, ангельскую миму:

— Судья Ци, я еще минуту назад вознамерился было выспросить у вашего превосходительства одну вещь: скажите на милость, в обычные мирные дни занимались ли вы планомерной расчисткой речных проток и углублением русла, дабы заблаговременно подготовить уезд к летним паводкам?

Ци Уху в эту секунду пребывал в таком диком бешенстве, что готов был мертвой хваткой сгрести со стола тяжелую пиалу да со всей дури запустить ее в круглую овечью голову своего начальника. И когда этот юный пришлый чиновник вдруг столь бесцеремонно выкликнул его имя посреди палаты, старец на какой-то миг опешил и после короткого колебания хмуро кивнул головой.

Лэ Уя шел на чистый, просчитанный риск.

Ежели этот Ци Уху действительно являлся тем самым редким типом честного государственного мужа, который всей душой сокрушается о нуждах простого люда, а его земли к тому же лежали в самом опасном, бурном месте Маншуя, то будь его казна хоть трижды пуста, старик обязан был из самых дальних закромов изъять последние гроши, дабы заблаговременно укрепить береговые заслоны и вычистить речной сор.

И судя по хмурому кивку Ци Уху, уездный начальник Наньтина мгновенно понял: его ставка сыграла в полной мере, и он попал пальцем в самое небо.

Лэ Уя с улыбкой повернулся к главе округа Лю:

— Так те самые речи верховных посланников, о коих я упоминал, как раз и касались почтенного судьи Ци.

— Господа ревизоры не стали изрекать хвалу напрямую, однако поведали, что держа свой путь по землям Ичжоу, они на каждом шагу заводили беседы с простым людом. И решительно все подданные в один голос превозносили мудрость, праведность и величие вашего превосходительства, сказывая, что под вашим началом в округе царит вековой покой и благодать. За прошлый год никаких крупных потрясений на здешних рубежах не случилось, и лишь в летнюю пору небеса обрушили на землю несколько лютых ливней.

— И именно из-за тех бурных дождей тело безвременно ушедшего Чан Сяоху унесло течением далеко вниз по реке. Поскольку те грозы имели прямое отношение к расследуемому ныне уголовному делу, господа ревизоры принялись до мельчайших подробностей выспрашивать у обывателей детали паводка. Местные жители поведали им, что из-за разгула стихии на одном из речных рубежей Дуншаня речные воды действительно перехлестнули через заслоны. Однако, к великому счастью, благодаря тому, что глава округа Лю проявил редкую мудрость, назначил на пост верного человека и заблаговременно провел все предупредительные работы, сие стихийное бедствие так и не переросло в сокрушительную человеческую трагедию. Земли Ичжоу лежат у самых пограничных рубежей империи, и кабы не ваше сокрушительное заступничество да не полное единодушие всех присутствующих здесь коллег, округ вовек не сумел бы явить миру столь сияющую и благодатную картину процветания.

Лэ Уя чеканил эти речи с величайшим, неподдельным тщанием, а его благообразное, утонченное лицо честного чиновника служило безупречным подспорьем для лести. Он виртуозно разделил лавры между всеми присутствующими, не обделив ни единой души, благодаря чему решительно каждый уездный судья в зале заседаний почувствовал себя на редкость уютно, сыто и вольготно.

Лицо главы Лю расплылось в блаженной улыбке, и он со всем радушием церемонно вскинул ладони:

— Верховные посланники Сына Неба воистину зрят аки орлы, и от их проницательного взора не способна укрыться ни одна земная деталь!

Остальные уездные начальники дружно закивали головами, озарив залу довольными улыбками; в эту секунду их сердца буквально распирало от величайшей гордости за собственный чин.

Лэ Уя лишь степенно и благородно улыбался в ответ.

Заставить всю эту чиновную ораву светиться от безграничного восторга было для него делом привычным, обычным ремеслом, коим он овладел в совершенстве еще в прошлой жизни.

В конце концов, не стоило забывать, пред чьим именно монаршим ликом ему доводилось вовсю рассыпаться в похвалах в былые годы.

Пребывая в полнейшем упоении от сладких речей, глава округа Лю в своих мыслях уже вовсю зрил, как по итогам грядущей трехлетней аттестации его личное дело украсит высочайшая, редкая отметка «Блестящие успехи».

Его брови победоносно взметнулись кверху, и в его сонных глазах проступила капля подлинной, отеческой заботы:

— Минкэ, мальчик мой, не стесняйся. Поведай вашему слуге, в каких именно людях, деньгах или припасах ныне нуждается твоя управа ради нужд следствия, и я в один миг подпишу любые указы.

Лэ Уя смиренно опустил веки:

— Высший чиновник безмерно милостив к моим нуждам. Ваш Минкэ обделен большим опытом, и прямо в эту секунду в моей голове еще не созрел четкий и выверенный план. Позвольте вашему слуге сперва воротиться в Наньтин, досконально взвесить все вехи, составить подробный рапорт и лишь после этого направить бумагу на высочайшее одобрение вашего превосходительства?

Глава Лю благодушно залился веселым смехом.

Еще перед началом съезда до его слуха долетали смутные слухи о том, с каким поразительным блеском и сокрушительным напором этот юный Вэньжэнь Юэ ночью разыграл судебный процесс. Старый лис прекрасно понимал, что этот парень умудрился за один световой день в полный рост заявить о себе в округе, а потому втайне сильно опасался, как бы молодой судья от избытка лавров ненароком не задрал нос кверху да не принялся выказывать спесь и пренебрежение к старшим чинам.

Однако нынешние повадки Лэ Уя наглядно доказывали: перед ним сидит на редкость покладистый, послушный и смирный малый.

И пускай во всех этих сладких речах уездного начальника не было ни единой крупицы подлинной искренности, само его подобострастное отношение и мягкий тон ласкали слух начальника пуще благородной музыки.

Лицо главы Лю озарилось самой радушной улыбкой:

— Не спеши, мальчик мой, спешка тут ни к чему! Едва в твоих делах прояснится верный сценарий, незамедлительно присылай гонца в мою резиденцию. Раз уж верховные посланники соизволили выдать тебе свое золотое слово, округ беспрепятственно выделит для Наньтина любые партии чистого серебра, припасов и конвойных стражников, в этом деле осечек быть не может.

Лэ Уя с улыбкой кивнул:

— Раз уж высший чиновник соизволил выдать столь непреклонное ручательство, у вашего слуги отныне не осталось ни единой капли сомнений. Да, кстати, господин Лю... Чай, коим меня потчевали в этих покоях, обладает поистине божественным и тончайшим ароматом. Ваш слуга дерзнул бы вымолить у вас малую милость: не подскажете ли мне, в каких именно лавках Ичжоу можно раздобыть сие благородное зелье, а?

Глава округа Лю от такой бесхитростной просьбы рассмеялся так бурно, что у него из-под пухлых щек показались зубы:

— К чему эти церемонии между своими людьми!

Он зычно выкрикнул, подозвав дежурного прислужника из чайной комнаты:

— А ну немедленно возьми две самые роскошные коробки из моих личных запасов этого чая, упакуй как следует да вручи конвою господина Вэньжэня!

Сей жест заставил главу Лю окончательно утвердиться в своей симпатии к молодому человеку.

То, что уездный начальник Наньтина без лишних обиняков принялся клянчить у него дорогой чай, на первый взгляд казалось мелким, незначительным проступком. Однако для искушенного в чиновничьих интригах Лю Деяо сей маневр служил четким и ясным знаком: этот парень вовсе не принадлежит к числу тех упрямых, закостенелых буквоедов-сухарей, кои мнят себя великими праведниками Поднебесной и вовсю воротят нос от любых мирских благ.

Этот юноша был недурен собой, виртуозно владел искусством угождать начальству, а повадками поразительно напоминал ушлую, расторопную молодую хозяюшку, коя при всяком удобном случае стремится с выгодой перетянуть в свой собственный карман любую ценную вещицу.

Вести государственные дела и договариваться с подобным типом людей всегда было на редкость легко и просто.

У остальных судей крупных происшествий в ведомствах не числилось, а потому, посидев для проформы еще около четверти часа, чиновный кворум приготовился разойтись по домам.

Лэ Уя со всем почтением и вежливостью отклонил любезное приглашение главы Лю разделить с ним полуденную трапезу в его резиденции, сославшись на то, что ему необходимо на полной скорости лететь обратно в Наньтинь ради проведения тотального обыска и конфискации имущества на руднике «Сяофу».

Едва уездный начальник поднялся со своего кресла, собираясь покинуть залу, за спиной раздался ровный голос главы Лю, который резко осадил старого судью Ци:

— Инчэнь, сделай милость, задержись в покоях на пару минут. Мне нужно переговорить с тобой с глазу на глаз.

***

Спустя примерно половину часа старый судья Ци Уху, ведя под уздцы своего дряхлого, исхудавшего коня, в полном одиночестве миновал городские заставы и вышел на широкий заснеженный тракт.

Кто же мог помыслить, что едва старец минует пригородные черты и поравняется с захудалым придорожным чайным шалашом, как из-за хлипкого столика навстречу ему стремительно поднимется молодой человек, весело помахав рукой:

— Судья Ци, сделайте милость, заверните под наш навес да испейте пиалу горячего чая ради подкрепления сил!

Старик дотошно сощурил глаза, силясь пробить взглядом морозную пелену, и обнаружил, что перед ним, лукаво сощурив глаза-полумесяцы и озаряя окрестности безмятежной улыбкой, застыл не кто иной, как сам Вэньжэнь Юэ.

Ци Уху после недолгих колебаний все же натянул поводья и послушно остановил скакуна.

Он чинно устроился на табурете по правую руку от Лэ Уя. На деревянной поверхности стола уже исходили паром две грубые глиняные пиалы, до самых краев наполненные чистым, изумительно прозрачным и невероятно ароматным зеленым отваром, чей благородный шлейф мгновенно пронзал морозный воздух.

Стоило Ци Уху открыть рот, как наружу вновь хлынул его неизменный, твердый как железо и колючий армейский тон:

— Судья Вэньжэнь, да ведь вы еще в палатах уверяли главу округа, будто вам позарез нужно во весь дух мчаться обратно в Наньтинь ради неотложных следственных дел? Отчего же вы до сих пор прохлаждаетесь у обочины, а?

Лэ Уя ответил ему самой нежной, ангельской улыбкой:

— Да ведь ваш покорный слуга сидит здесь исключительно ради того, чтобы дождаться от почтенного судьи Ци тех самых законных извинений, кои вы мне столь великодушно пообещали посреди заседания.

Ци Уху: ...

Он лукаво сощурил глаза и, задорно взмахнув ладонью, рассмеялся:

— Шучу я, шучу. Верховные посланники ведь сами изволили изречь, что дела Наньтина ныне обрели должную ясность, так что с моей стороны спешить совершенно некуда. Мне лишь безумно хотелось разузнать: ушел ли почтенный судья Ци от начальника со всецело удовлетворенным сердцем, а?

Ци Уху едва заметно нахмурил брови:

— Вы...

Лэ Уя в ответ лишь легкомысленно, ушло подмигнул ему глазом.

И до закостенелого ума Ци Уху наконец-то дошел подлинный смысл этой уловки.

Он бдительно огляделся по сторонам, после чего понизил голос:

— Неужто господа императорские ревизоры на самом деле рассыпались в подобных похвалах пред главой округа Лю, а?

Лэ Уя усмехнулся:

— А вы как сами думаете?

Ци Уху горько, язвительно хмыкнул сквозь зубы:

— То-то и оно. Какой подданный в здравом уме станет славить Лю Деяо, разве что ослепший под корень бедолага.

Вся эта давешняя «кристально честная исповедь» Лэ Уя на самом деле служила одной-единственной цели: тонко, но веско напомнить главе округа Лю, что верховные посланники прекрасно осведомлены о тех реальных делах, что Ци Уху претворил в жизнь ради спасения простого люда.

И при таком раскладе начальник теперь ни за что на свете не посмел бы сокрушительным ударом обрушить на него плаху, прикрываясь статьей о «недоимках по налогам».

Лэ Уя неторопливо, маленькими глотками потягивал из пиалы великолепный отвар, коий оставлял на языке приятный, освежающий шлейф:

— Судья Ци, коли вы благополучно покинули покои, какими делами планируете заняться по возвращении в уезд, а?

Ци Уху хмуро буркнул:

— Какими еще делами?

Лэ Уя решил открыть карты чуть шире:

— И на сколько же долей глава округа Лю соизволил снизить налоговое бремя для Цзиньюаня?

— Сказал, скостит наполовину.

— Ну так и вам теперь приличествует претворить в жизнь ответный маневр, не так ли?

— Какой еще маневр?

— Ах, какая досада, — Лэ Уя даже руками всплеснул от чужой недогадливости. — Неужто среди ваших подданных не сыщется ни одной благочестивой вдовы, коя свято хранит верность покойному мужу, или какого-нибудь образцового, преданного родителям сына? И когда прошлым летом бушевал лютый паводок, разве никто из местных жителей не испустил дух, спасая уезд от наводнения, а?

До Ци Уху наконец начало доходить:

— Вы клоните к тому, чтобы...

Лэ Уя веско подсказал ему:

— Коли вы официально направите в столицу прошение о возведении мемориальной арки-пайфан ради прославления их великих добродетелей, то по уложению законов Поднебесной весь уезд на законных основаниях получит полное освобождение от налоговых податей!

Взирая на этого юного, преисполненного ослепительного задора уездного начальника, Ци Уху впервые за день озарил свое исхудалое узкое лицо едва заметной, мягкой улыбкой:

— В налоговых законах империи ваш покорный слуга, смею заверить, разбирается неплохо. И к какому именно исходу вы подталкиваете следствие, Ци Инчэнь уразумел в полной мере.

Лэ Уя весело отмахнулся:

— Вот и чудно! При таком раскладе ни один из соседних уездов не посмеет пуститься в косые пересуды да мертвой хваткой цепляться за веху с вашими налоговыми поблажками. Да и самому главе округа Лю сие прошение добавит немало блеска перед верхами, когда он станет отправлять бумаги в совет министров, что сослужит вам добрую службу при расчете податей на будущий год. Подданным позарез нужно перевести дух и набраться сил, да и пашням требуется время ради возвращения былого плодородия, а на это как раз потребуется целый год, не меньше.

Ци Уху почтительно скрестил руки на груди:

— Нижайший поклон судье Вэньжэнь за его мудрые подсказки.

Лэ Уя размашистым жестом руки отмахнулся от благодарностей.

Старый Ци Уху веско добавил, прощупывая почву:

— Судья Вэньжэнь, ум у вас поразительно глубок, а умыслы — далеко идущие. Вашу персону совершенно точно ждут великие карьерные выси.

Лэ Уя ровным тоном обронил:

— А мне до тех высей нет решительно никакого дела.

И эти слова были чистой правдой. В своей прошлой жизни он на этих имперских вершинах насмотрелся и на блага, и на лютую грязь Поднебесной, так что никакие чины его больше не прельщали.

Ци Уху прищурился:

— Коли так, ради каких таких нужд вы столь рьяно ломали копья и заступались за меня перед начальством, а? Чего вы ищете?

Лэ Уя с улыбкой бросил:

— Всему свое время, старец. Наступит день, и вы сами все поймете.

Ци Уху, верный своему прямому и кавалерийскому нраву, отрезал без лишних обиняков:

— Ежели в ваших мыслях созрел умысел, будто Ци Инчэнь в будущем сумеет стать для вас надежной опорой или принесет какую-то пользу в чиновничьих играх, то вы крупно ошиблись в своих расчетах. Ваш покорный слуга, точь-в-точь как и вы, происходит из самого бедного, нищего сословия. В этом году мне стукнуло пятьдесят четыре года, кости мои стары и дряхлы, и мне вовек не сравниться с вами в умении снискивать неистовую любовь и трепет императорских ревизоров. Так что подспорье из меня для ваших великих дел выйдет на редкость паршивое.

Лэ Уя мягко отозвался:

— И об этой вехе вашему слуге тоже прекрасно известно.

Узрев, что молодой судья не планирует до конца открывать свои потайные думы, Ци Уху допытываться не стал. Точь-в-точь как корова, которая без умолку жует благородный пион, он одним махом осушил до самого дна пиалу с изысканным чаем, поднялся со стула и бросил:

— Честь имею кланяться.

Провожая долгим взором старого чиновника, чей исхудалый силуэт вместе с дряхлым конем медленно растворялся в морозной пелене заснеженного тракта, Лэ Уя устремил взгляд в пустоту перед собой и едва слышно промолвил сам с собой:

— Ты мне по душе, старик, — он со всем изяществом отхлебнул глоток остывающего чая, и в его глазах вспыхнул леденящий огонь абсолютной, непреклонной решимости. — Рано ли, поздно ли, но наступит тот день, когда я заставлю тебя, Ци Инчэнь, до последнего вздоха верой и правдой нести службу под моим собственным знаменем.

Едва эти слова слетели с его губ, как Лэ Уя, повинуясь какому-то звериному чутью, едва заметно повел головой в сторону.

Хозяин придорожного шалаша как раз в эту самую секунду с громким шипением сорвал крышку с колоссального, бурлящего кипятком железного чана.

Густые клубы белого пара в одно мгновение заволокли всю округу, начисто лишив уездного начальника возможности четко пробить взглядом морозную пелену.

А на небольшом отдалении от навеса у самой обочины застыли двое безвестных путников. Со стороны казалось, будто уставшие бродяги просто устроились на привал у старого дерева, прислонившись спинами к стволу с разных сторон.

Вот только стоявший перед деревом мужчина едва различимым, быстрым шепотом надиктовывал какие-то детали.

Второй же путник, наглухо укрывшись за высохшим корявым стволом, судорожно сжимал в пальцах тонкий угольный стержень, с поразительной скоростью набрасывая на плотном листке хлопковой бумаги утонченные, благородные черты лица Лэ Уя.

На самой середине дела он приложил слишком много сил, и хрупкий уголек с сухим треском переломился в его руках.

Мужчина, не теряя времени, порывисто запустил ладонь под поясной ремень.

Там, покачиваясь в такт движениям, на шелковом шнурке покоился приметный кошель-огниво из грубой звериной шерсти — вещь, которой в обиходе пользовались исключительно коренные уроженцы пограничного племени цзин.

Выудив из сумки свежий угольный стержень, лазутчик со всей расторопностью дорисовал последние штрихи, завершив беглый портрет Лэ Уя. После этого шпионы мгновенно подхватили на плечи тяжелое деревянное коромысло и быстрыми, бесшумными шагами растворились в заснеженной дали тракта.

http://bllate.org/book/18193/2162318