Готовый перевод Sunlight in the Abyss / Мой личный свет: Глава 76

Утро в больнице началось не с рассвета, а с шарканья тапочек в коридоре и звона тележки с лекарствами.

Бай Ичэнь проснулся первым. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в белый потолок, и пытался понять, почему ему так тепло и тесно. Потом вспомнил, и кровь прилила к щекам с такой силой, что загорелись уши.

Кровать в «люксе» была широкой, двуспальной, но он каким-то образом оказался прижатым к самому боку Ань Но, словно за ночь забыл, что место есть. Раненый, перебинтованный и совершенно бессовестный, этот человек обнимал его поперёк груди здоровой рукой и дышал ему в макушку. Во сне он выглядел почти мирно. Ни тени той насмешливой маски, которую носил столько месяцев. Только резкая линия бровей, чуть запавшие щёки и тёмные ресницы.

«Только бы ничего не разошлось», — первым делом подумал Бай Ичэнь и осторожно, по сантиметру, потянулся посмотреть на повязку на животе. Белая марля лежала ровно, без единого пятнышка. Он выдохнул.

— Что ты там высматриваешь? — не открывая глаз, спросил Ань Но.

Ичэнь вздрогнул и чуть не свалился с кровати.

— Ты не спишь?

— Спал. Пока ты не начал меня обыскивать.

— Я не обыскивал! Я проверял швы!

— Ну да, ну да, — Ань Но наконец приоткрыл один глаз и лениво улыбнулся. — Проверяй дальше. Я не возражаю.

Бай Ичэнь, красный как рак, выскользнул из-под одеяла, нашёл на полу свою футболку и, натягивая её задом наперёд, пробормотал что-то о завтраке. Ань Но смеялся ему в спину тихо, чтобы не тревожить швы. Смех у него был низкий, чуть хрипловатый. Ичэнь мог бы слушать его вечно, даже когда над ним откровенно потешались.

На кухне он долго мыл рис, хотя рис был уже чистым. Руки дрожали. «Всё, — строго сказал он себе. — Это было. Мы взрослые люди. Никакой паники». Но стоило вспомнить прикосновение горячих пальцев, как ему хотелось сунуть голову под кран.

К восьми часам в палату пожаловал Чжоу Сюй. Он осмотрел повязки, потрогал пульс и поднял бровь, глядя на лёгкий беспорядок в постели.

— Динамика очень хорошая, — произнёс он с самым невозмутимым видом хирурга, повидавшего всякое. — Я бы даже сказал, подозрительно хорошая. Капитан Ань, вы ничего не нарушали?

— Я? — Ань Но невинно захлопал глазами. — Я лежал и смирно выздоравливал.

— Судя по тому, как у вас порозовело лицо, смирно вы не лежали.

Бай Ичэнь за его спиной чуть не уронил поднос с кашей.

— Но раз швы целы, мешать не буду, — закончил Чжоу Сюй, записывая что-то в карту. Уголок его губ едва заметно дрогнул. — Только прошу вас, капитан, не забывайте: селезёнку мы вам собирали по частям. Экстремальные нагрузки пока нежелательны.

— Понял, доктор.

— И термос, — Чжоу Сюй повернулся к Бай Ичэню, и в голосе его впервые прозвучала тёплая нота. — Если не трудно.

— Всё готово, — Ичэнь протянул ему закрытый термос, ещё горячий. — Суп с рёбрышками и кукурузой. Скажите, что надо пить, пока не остыл.

— Скажу.

Когда за ним закрылась дверь, Ань Но хмыкнул:

— Видал? За этот суп Чжоу Сюй любому горло перегрызёт.

— Старший брат Ань, не говори так. Босс Чжэн правда мало ест. Он такой худой, ему нужен бульон.

— Я знаю, — Ань Но протянул руку и притянул его за запястье. — Ты у меня добрый. Слишком добрый, Бай Ичэнь.

— Это плохо?

— Для тех, кто тебя не заслуживает, да. А для меня самое то.

Ичэнь опустил голову, пряча улыбку, и сунул ему в ладонь ложку.

***

Цинь Сяо явился после обеда, на инвалидном кресле, которое с недавних пор водил сам, да так лихо, что санитарки прижимались к стенам. Он вкатился в палату, потянул носом воздух и скорбно произнёс:

— Пахнет жареным луком. Значит, мне положена порция.

— Тебе положен покой, — отозвался Ань Но.

— Покой мне положен после того, как я тебя разорю. Я уже составил список. Ты мне должен новый бронежилет, три месяца отпуска и моральный ущерб.

— Моральный ущерб? У тебя?

— Я чуть не умер, между прочим! — Цинь Сяо ткнул в него вилкой, которую Ичэнь только что вложил ему в руку. — Сяо Бай, ты свидетель. Он мне всё это время должен.

— Я свидетель, — серьёзно кивнул Бай Ичэнь, подкладывая ему в тарелку второй кусок рыбы. — Но ешьте, пожалуйста, пока горячее.

— Видал? — Цинь Сяо торжествующе посмотрел на Ань Но. — Вот это человек. А ты, Ань Но, не заслужил такого парня. Совершенно.

— Спасибо, что напомнил, — сухо ответил тот, но Ичэнь заметил, как мимолётно дрогнули его губы.

Когда Цинь Сяо, объевшись и повеселев, укатил обратно в свою палату, в комнате снова стало тихо. Ань Но смотрел в окно. Там медленно оседал серый декабрьский день, и по стеклу ползли тонкие дорожки от мелкого дождя.

— О чём думаешь? — спросил Бай Ичэнь, убирая посуду.

— О том, что не хочу отсюда уходить.

— Из больницы?

— Из этой палаты. — Ань Но повернул голову. — Здесь с нами ничего не может случиться. А там, снаружи, жизнь.

— Но жизнь — это же хорошо.

— Хорошо, — согласился Ань Но. — Просто она требует решений.

Ичэнь хотел спросить, каких именно, но осёкся. Он помнил тот разговор с Мо Ханем и странно неопределённое «посмотрим». Помнил, как потемнели тогда глаза Ань Но. Он молча вытер руки полотенцем, сел на край кровати и взял его ладонь в свою.

— Когда будешь готов, скажешь.

— Ты слишком много понимаешь для своих лет.

— Так получилось, — улыбнулся Ичэнь. — У меня был хороший учитель в бандитском деле.

— Ах ты…

Ань Но дёрнулся было, чтобы его щёлкнуть по лбу, но поморщился от боли в животе, и Ичэнь тут же вскинулся, перепуганный:

— Не двигайся!

— Видишь? Ты командуешь, — довольно заключил Ань Но. — Скоро будешь меня за ухо водить.

— Буду, — пообещал Бай Ичэнь. — Если понадобится.

***

На шестнадцатый день вернулся Мо Хань. Он положил на тумбочку папку и сел у окна, вертя в руках незажжённую сигарету. Курить в палате ему запретили в первый же день, но привычка брала своё.

— Ну что, герой, готов к выписке?

— Я готов давно, — Ань Но откинулся на подушки. — Это вы меня здесь держите.

— Это врачи тебя держат, — Мо Хань посмотрел на Бай Ичэня, который в это время чистил яблоко, и без обиняков продолжил: — Из управления торопят. Нужно оформить документы, написать рапорт, дать предварительные показания по делу Лю Бо. Всё это придётся делать лично, и не один день. До Нового года успеешь.

Ичэнь замер с ножом в руке. Ленточка яблочной кожуры оборвалась и упала на тарелку.

— Сколько дней? — спросил Ань Но.

— Дня три-четыре. Может, неделя, если застрянем на бумагах.

— Неделя, — повторил Ань Но и перевёл взгляд на Сяо Бая.

Тот поднял голову и улыбнулся так легко и естественно, что у Ань Но неприятно кольнуло под рёбрами. Слишком старательная улыбка. Слишком правильная.

— Это же работа, — сказал Ичэнь. — Конечно, надо ехать. А я пока буду дома. Подготовлюсь кое к чему.

— К чему?

— К университету. Нужно выписать список книг, оформить кое-какие бумаги, — он пожал плечами. — Скучать мне некогда.

«Скучать некогда, — мысленно перевёл Ань Но. — Значит, будет скучать каждую секунду».

Мо Хань деликатно изучал потолок.

— Я пока подожду в коридоре, — сказал он, поднимаясь. — Заодно проверю, не подслушивает ли Цинь Сяо. Этот бездельник уже третий день изображает пациента, которому «срочно нужен свежий воздух», и ошивается под вашей дверью.

— Я всё слышал! — донеслось из коридора сквозь дверь. — Я не подслушиваю, я тренируюсь ходить!

Ань Но и Бай Ичэнь невольно рассмеялись. Напряжение растворилось.

***

Выписали Ань Но под самый конец декабря.

Врачи собрали консилиум, посовещались, осмотрели шрамы и вынесли вердикт: можно домой, но на перевязки приходить через день, тяжёлого не поднимать, резко не двигаться и не геройствовать. Последнее слово, судя по взгляду главврача, адресовалось лично Ань Но.

Бай Ичэнь собрал вещи за час. Ничего особого и не было: пара кастрюль, сменная одежда, термос, который упорно «забывал» вернуть Чжоу Сюй, и стопка книг по архитектуре, которые он умудрился дочитывать между капельницами. Хотя в больнице он обжился как дома, уходить оказалось странно грустно. Он задержался на пороге «люкса» и оглядел комнату: узкую кухню, где столько вечеров пахло супом, диван, на котором Цинь Сяо оставил вмятину в форме собственной задницы, широкую кровать у окна.

— Идём, — позвал Ань Но, слегка прикоснувшись к его плечу. — Здесь мы всё уже сделали.

— Знаю, — тихо ответил Ичэнь. — Просто… я привык.

— Привыкнешь заново. К дому.

Дом встретил их запахом пыли и холодной батареи. В квартире, судя по всему, кто-то всё-таки жил: на крючке в прихожей висела незнакомая куртка, у стены громоздились чужие ботинки. Ся Цзинхуэй и остальные, получив от Мо Ханя приказ «присмотреть за жильём», видимо, поняли его слишком буквально.

— Капитан Ань! — трое парней вскочили с дивана. Кто-то даже отдал честь, правда, в одних носках и с зубной щёткой во рту.

— Вольно, — безнадёжно махнул рукой Ань Но. — Кто разрешил жарить в моей квартире?

— Это не мы, — невозмутимо заявил Ся Цзинхуэй, выходя из кухни. — Это Лао Чжао. Он считает, что яичница с луком лечит любые раны.

— Лечит, — подтвердил Лао Чжао. — Проверено.

Бай Ичэнь тихо прыснул в кулак.

Вечером, когда ребята разбрелись по своим углам, а Ся Цзинхуэй с невинным видом заявил, что идёт «на дежурство» и вернётся к полуночи, Ань Но с Ичэнем наконец остались вдвоём на кухне. Они сидели за маленьким столом, пили горячий чай и молчали. Тишина была хорошей, мягкой, какая бывает, когда людям не нужно ничего говорить.

— Ань-гэ, — наконец нарушил её Бай Ичэнь. — Знаешь, я так привык к больничной кровати, что в нашей комнате мне теперь будет непривычно.

— Хочешь вернуться в палату?

— Нет, — он покачал головой, глядя в чашку. — Просто… там было спокойно. А здесь всё как раньше. Как будто ничего и не случилось.

Ань Но поставил чашку и подался вперёд.

— Случилось, Чэнь. Просто теперь ты дома. Мы дома.

Ичэнь поднял глаза. В свете жёлтой лампы они казались тёплыми, как расплавленный мёд.

— Дома, — повторил он тихо, пробуя слово на вкус.

***

Ночь укрыла город тяжёлым зимним одеялом. За окном мелко моросило, стекло слегка запотело, и на нём чьим-то пальцем была нарисована кривая рожица. Скорее всего, постарался кто-то из ребят Ся Цзинхуэя.

В спальне горел лишь ночник. Ань Но сидел на краю кровати, а Бай Ичэнь осторожно, почти не дыша, менял ему повязку на плече. Движения у него были точными и бережными: за две недели он выучился этому лучше иной медсестры.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Вру, — легко согласился Ань Но. — Но ты так нежно дуешь на рану, что я готов терпеть.

— Я не дую! Я проверяю края!

— Дуешь, — Ань Но перехватил его руку и прижал ладонью к своей щеке. — Ещё как дуешь.

Бай Ичэнь замер. Тепло его ладони, шершавая от дневной щетины кожа, тёмный взгляд из-под ресниц — всё это вдруг сделалось слишком близким. Слишком настоящим.

Впервые за долгие месяцы он ощущал, что опасность миновала. Навсегда. Никто не вломится среди ночи, никто не потребует отчёта, никто не заставит врать глазами. Остались только они двое и тихий дождь.

— Старший брат Ань… — прошептал он.

— М?

— Мне почему-то страшно.

— Чего ты боишься?

— Что это сон, — Ичэнь сглотнул. — Что я проснусь, а ты снова будешь тем… другим. Холодным. Который называл меня «малец» и не смотрел в глаза.

Ань Но не ответил словами. Он осторожно, чтобы не потревожить бинты, привлёк парня к себе и коснулся губами его лба, потом виска, потом тёплой впадинки у уха.

— Это не сон, — шепнул он. — Хочешь, докажу?

Ичэнь не ответил. Он только закрыл глаза и обвил руками его шею.

Свет ночника дрожал на стене, и тени двоих сливались в одну. Дождь за окном усилился, стуча по карнизу, словно сам небесный хозяин решил сыграть для них колыбельную. Шорох ткани, тихое дыхание, звук, похожий на вздох, — всё растворялось в тёплой тьме комнаты.

Если в больнице всё было торопливым и жадным, с оглядкой на чужие шаги за дверью и на боль в чужом теле, то сейчас никто никуда не спешил. Ань Но ласкал его неторопливо, будто разучивал давно забытую мелодию. Он касался каждой косточки, каждого изгиба, словно хотел вспомнить всё заново и никогда больше не забывать. Пальцы Ичэня зарылись в его волосы, и сквозь дрожь он услышал собственный голос, ломкий, чужой, повторяющий одно только имя.

«Ань-гэ… Ань-гэ…»

— Я здесь, — отвечал тот, и в голосе его не было прежней насмешки, только нежность, глубокая, как колодец. — Я здесь, Чэнь. Никуда не денусь.

Весенняя ночь среди зимы. Тёплая влага на висках, горячее дыхание на коже, облака, налетающие друг на друга, и дождь, который то стихал, то набирал силу. Волны подхватывали Ичэня и несли куда-то далеко, за край земли, туда, где нет ни страха, ни памяти, ни разлук. Он цеплялся за плечи Ань Но, оставляя на них едва заметные полумесяцы от ногтей, и всякий раз тот лишь тихо выдыхал и целовал его крепче.

Когда мир наконец рассыпался на тысячи золотых искр и медленно сложился обратно, Бай Ичэнь лежал, уткнувшись носом в его ключицу, и никак не мог унять дрожь.

— Тише, — Ань Но гладил его по влажным волосам. — Всё хорошо. Всё хорошо, мой хороший.

— Я не боюсь, — пробормотал Ичэнь сквозь сонную дымку. — Уже не боюсь.

— Знаю.

— А раны? Ань-гэ, повязки не…

— Всё на месте. Спи.

— Ты опять командуешь, — Ичэнь слабо улыбнулся.

— Привык.

Они лежали, сплетя пальцы, и в тишине слышалось лишь ровное дыхание и капли за окном. Бай Ичэнь почти уснул, когда услышал над ухом низкий, чуть неуверенный голос:

— Сяо Бай.

— М-м?

— Если я скажу, что мне придётся уехать, ты будешь ждать?

Сон мгновенно отступил. Ичэнь открыл глаза, но не отстранился, лишь крепче вцепился в его руку.

— Я же говорил. Это работа.

— Я не про это. Я про… — Ань Но запнулся, и Ичэнь впервые за всё время знакомства услышал в его голосе колебание. — Неважно. Скажу потом, когда всё решится.

— Хорошо.

— Ты не спросишь?

— Нет, — Ичэнь поднял голову и посмотрел на него в полумраке. В его взгляде не было ни тревоги, ни упрёка, только спокойная, взрослая уверенность. — Ты скажешь, когда будешь готов. Я подожду.

Ань Но долго смотрел на него. Потом притянул обратно и уткнулся лицом в его волосы, чтобы тот не увидел, как у него дрогнули губы.

***

Уехал он двадцать восьмого, ранним утром, под моросящим дождём.

На вокзал Бай Ичэнь его не провожал: Ань Но запретил. «Чем дольше стоишь на перроне, тем тяжелее расставаться», — заявил он, и логика была железной, хотя и неубедительной. Поэтому они простились у двери. Ань Но поправил на нём воротник, поцеловал в уголок губ и вышел, не оборачиваясь, потому что оборачиваться было нельзя.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Шаги на лестнице стихли.

В квартире сразу стало гулко.

— Эй, Сяо Бай, — Ся Цзинхуэй, позёвывая, высунулся из кладовки. — Чего стоишь? Иди завтракать, там Лао Чжао яичницу пожарил. Правда, подгоревшую.

— Спасибо, брат Ся, — Ичэнь заставил себя улыбнуться.

Ся Цзинхуэй глянул на него, потом на запертую дверь и поскрёб в затылке.

— Слушай, а он вернётся. Ань Но не из тех, кто теряется. Я видел, как он шёл на пули ради одного человека, так что за то, что ему дорого, он зубами держится.

— Я знаю.

— Ну вот. А если заскучаешь, пойдёшь с нами на стрельбище. Я тебя научу.

— Я не хочу учиться стрелять, — Ичэнь рассмеялся уже искренне.

— Все так говорят, — философски заметил Ся Цзинхуэй. — А потом втягиваются.

Дни потекли ровно, как вода под мостом.

Бай Ичэнь действительно занялся университетом: съездил в школу за выпиской, получил в канцелярии какие-то бумаги, стоял в очереди в паспортном столе. Вечерами он сидел на кухне с чертёжными карандашами и чистыми листами и рисовал. Сначала просто линии, потом фасады, потом лестницу, которую давно носил в голове: узкую, винтовую, с широкими перилами. Он сам не знал, зачем рисует это. Потом понял: это дом. Тот, что он хотел бы однажды построить для себя и Ань Но.

Он рисовал и улыбался, а потом спохватывался и прятал листы в тетрадь, словно кто-то мог их увидеть.

Сообщения от Ань Но приходили редко и коротко.

«Добрался. Здесь холодно».

«Пишу рапорт. Хочется убить того, кто придумал формы».

«Скучаю».

Последнее пришло глубокой ночью тридцатого. Ичэнь перечитывал его, наверное, раз двадцать, а потом осторожно, словно хрупкую вещь, убрал телефон под подушку.

«Скучаю тоже», — набрал он наконец и стёр. Написал снова: «Береги плечо». Стёр. В итоге отправил: «Не забывай есть».

Ответ пришёл через минуту: «Слушаюсь, повар».

Ичэнь фыркнул в темноте.

«Ты называешь меня поваром, как будто я обязан тебя кормить!» — напечатал он, пылая лицом.

«Обязан, — пришло в ответ. — Я у тебя на довольствии с самой больницы. Так что ты теперь за меня отвечаешь».

Он зарылся лицом в подушку и беззвучно хохотал, пока не заболели рёбра.

***

Тридцать первое выдалось ясным и холодным.

Ся Цзинхуэй с ребятами с утра умчались «на срочный вызов», как они сказали, хотя в глазах у каждого читался подозрительный азарт: скорее всего, отправились закупать фейерверки. Бай Ичэнь остался один. Он убрался в квартире, вымыл полы, перебрал вещи в шкафу, купил на рынке свежей рыбы и мандаринов. Вечером приготовил на двоих: тушёный окунь, горячий суп, жареные овощи, рис.

Накрыл на стол. Потом, подумав, поставил второй прибор.

Часы показывали девять. Десять. Одиннадцать.

Ань Но не звонил.

Он уговаривал себя: поезда задерживаются, дороги заметает, у человека рапорты и показания. Накрыл тарелки крышками, чтобы не остыли. Потом переложил рыбу в кастрюлю и поставил на тихий огонь. Потом выключил газ.

В полночь за окном грохнули первые залпы. Небо над городом расцвело красным и золотым. Бай Ичэнь стоял у окна, обхватив себя руками, и смотрел, как огни расползаются по чёрному бархату. В стекле отражалось его лицо: бледное, чуть растерянное, с блуждающей улыбкой.

«С Новым годом, Ань-гэ», — беззвучно сказал он.

Телефон завибрировал в ладони так резко, что Ичэнь подпрыгнул.

«Опоздал на последний рейс. Ночую у товарища. Завтра с утра буду. Не жди. С Новым годом, мой маленький волк».

Он прочитал сообщение трижды, потом сел прямо на пол, прислонившись спиной к дивану, и тихо рассмеялся. От облегчения защипало в носу.

«Не жду», — ответил он.

И, конечно, соврал.

Он ещё немного посидел под гром салютов, потом убрал со стола, оставив лишь одну тарелку с мандаринами, и перебрался в спальню. Кровать была холодной и огромной. Ичэнь лёг на левую сторону, по привычке оставив правую свободной, обнял подушку, пахнущую домом и сигаретами, и закрыл глаза.

Где-то далеко ещё гремели последние хлопки. Город встречал новый год, шумный и счастливый. А ему, Бай Ичэню, достаточно было знать, что где-то там, по ту сторону ночи, едет к нему его человек.

Он уснул, не заметив как, и ему приснилась лестница. Винтовая, с широкими перилами, и на самом верху кто-то ждал, протягивая руку.

http://bllate.org/book/18167/1804361